Татьяна Томах – Ястреб Черной королевы (страница 9)

– Что, Птенчик? Испугался темноты?

Гитара недовольно гудит, постепенно замолкая. И огонь послушно утихает, снова потрескивает ровно и безобидно. И тьма отступает, невидимая и неслышная.

Отец наклоняется к Андрею. Его глаза блестят – веселые, шальные, диковатые, а в голосе – уже почти прежнем, спокойном – еще гудят отголоски недавней силы, как дрожь гитарной струны.

– Не темноты надо бояться, – говорит он, – а чудовищ, которые там прячутся. А сама темнота безобидна и безопасна. Более того, она может стать нашим союзником, если хорошо попросить, и тогда нас самих укроет от чудовищ.

– Саша… – мама с укором смотрит на отца.

– Хорошо, – говорит он, будто отвечая на какой-то вопрос. – Хорошо.

Отстраняется, прикрывает глаза, снова перебирает струны, и музыка льется в небо, но теперь – тихая, нежная, усыпляющая.

– Ты совсем замерз, Птенчик. – Мама обнимает Андрея за плечи.

Симон насмешливо и ревниво хмыкает: он воображает себя уже взрослым и потому бывает очень противным, издеваясь и над тем, что мама называет Андрея детским прозвищем Птенчик, и вообще над всеми этими телячьими нежностями.

Но мама тихо смеется, обнимает Симона другой рукой и говорит всем троим: «Пойдемте домой, мальчики. Уже слишком поздно». «Ну мам», – жалобно ноет Симон, забыв, что он уже взрослый. Андрей только жалобно вздыхает, он тоже сидел бы тут до утра, хотя глаза уже слипаются. «Все, – строго говорит мама, и всем понятно по ее голосу, что спорить бесполезно. – Завтра будет новый день. Еще лучше».

– Лети, лети, мой белый сокол, запутай след, сорви с крыла проклятый повод, наш ворон слеп… – повторила Лиза, и глаза ее были полны слез.

– Что это? – растерянно спросил Андрей.

– Мой папа тоже любил эту песню, – сказала Лиза дрожащим голосом.

– Я ее никогда не слышал… никогда после этого… то есть вообще…

– Еще бы ты ее слышал, – Лиза усмехнулась и строго добавила: – И сам никому не говори про нее, понял?

– Почему?

– Она из запрещенных.

– Бывают запрещенные песни? – удивился Андрей.

– Есть много земель, мой друг Горацио, где не летали наши сокола. – В голосе Лизы была горечь, на губах – улыбка. – Просто не говори об этом. Если не хочешь… если не хочешь угодить на допрос к инквизиторам, которых очень заинтересует, где ты ее мог слышать.

– Но я ведь…

– И им будет неважно, помнишь ты или нет, – они просто вскроют твою память, как консервную банку, чтобы добраться до того, что им нужно.

Голос Лизы полон горечи и злости. И еще – гнева. Андрей никогда не слышал, чтобы об инквизиторах так говорили. Значит, Лиза на самом деле – беглая преступница? Или… Лиза не сомневается в том, что Андрея будут допрашивать и даже пытать, если он проговорится про эту странную песню. Но Андрей-то точно никакой не преступник! Он не делал ничего плохого!

Может, Андрей чего-то не знает об инквизиторах? А Лиза знает?..

У Андрея голова пошла кругом.

А самая главная странность – с этим воспоминанием, которое он только что рассказал Лизе.

– Знаешь, – осторожно сказал он. – Знаешь…

Это кажется диким и слегка безумным. Но Андрею надо это кому-то рассказать, потому что, если он будет думать об этом сам, точно запутается и, возможно, вообще свихнется.

– Знаешь, какая странность, – решился он. – Я только сейчас это вспомнил. Про песню. И то, как папа говорил про темноту и чудовищ. Раньше это воспоминание было короче. Просто костер, гитара, шашлыки… Потом мама зовет нас спать… Как будто кто-то вырезал кусок того вечера или я сейчас это все придумал – про песню и темноту…

Он беспомощно посмотрел на Лизу, не понимая, что происходит. Вдруг она скажет: «Да, ты просто придумал»? Но ведь она сама узнала эту песню про сокола!

Лиза посмотрела на него с сочувствием. Потом мягко сказала:

– Так бывает, Андрей. Память – очень пластичная штука. Если ты о чем-то не хочешь вспоминать, оно забывается. Если с тобой случилось что-то непонятное… травмирующее… твой мозг может заставить тебя забыть об этом, чтобы ты не переживал больше. Он защищает тебя.

– Но я вспомнил!

– Да. Это как вырвать страницу из воспоминаний. Но ее нельзя уничтожить, можно только спрятать. Но раз она спрятана – то может и найтись. Какая-нибудь случайность. Триггер, спусковой крючок. Например, ночной лес вокруг – и твой старый страх темноты. Крик птицы. Или знакомый запах. Или вкус. Как будто подул ветер, разбросал листы бумаги – и тот, спрятанный внизу, бросил тебе под ноги. И вот ты вспомнил то, что когда-то забыл.

Она замолчала. И Андрей молчал, растерянно думая над ее словами. Ему показалось: что-то изменилось. В нем самом. И возможно, во всем мире – тоже. Как будто он шел по освещенной надежной дороге, и вдруг – раз! – выключили свет. И теперь кажется, что никакой дороги нет. Вокруг просто поле, густо заросшее высокой, невидимой в темноте травой. Или не поле, а, например, трясина. И не найти даже следов, по которым можно вернуться назад. И страшно сделать следующий шаг. Потому что непонятно, куда теперь идти. И даже себе самому он не может верить. Какие еще воспоминания он забыл?

– Или, – добавила Лиза, – не ты сам забыл. Тебя заставили забыть.

Она внимательно посмотрела на Андрея, и ему почему-то стало не по себе под ее взглядом.

– Кстати, – мягко, почти мурлыкающе добавила она, – об этом…

Ее глаза были странными, слишком яркими. Должно быть, свет из-за приоткрытой двери фургона так падал на ее лицо. Не могли же они светиться в темноте, как… у кошки?

– Кис-кис, – сказала Лиза. – Колючка!

И откуда-то из темноты к ступенькам фургона вдруг прыгнула серебряная кошка. Та самая, которую Андрей видел утром над упавшим Жоржем Соловьевым. Вблизи оказалось, что кошка довольно крупная, размером с рысь. На первый взгляд она была будто отлита из какого-то серебристого текучего металла – может, из ртути, – но потом Андрей разглядел, что шкура у нее не гладкая, а покрыта короткой шерстью и каждая шерстинка светится и мерцает, будто хрустальная. И глаза у нее тоже были серебряными, с острой точкой черного зрачка. Странные глаза, не кошачьи – скорее, птичьи. И взгляд их такой завораживающий, что невозможно отвести глаза…

– А… – ошарашенно пробормотал Андрей, удивляясь, почему все это его не пугает и он даже умудрился не заорать. – Что это… как… Это она?

– Значит, – почему-то довольно сказала Лиза, – ты ее все-таки видишь. Это отлично!

– Что? Что отлично?!

– Но как не вовремя, – с досадой добавила Лиза. – Завтра как раз магосмотр и пифия… Еще дорожные патрули. И пропускной пункт перед городом…

– О чем ты? Что вообще происходит?

– Тсс, не разбуди Симона. – Голос Лизы опять стал мурлыкающим, тихим и каким-то усыпляющим. И Андрею, который так и не мог до сих пор отвести взгляд от странных, завораживающих глаз серебряной кошки, вдруг показалось, что все это – сон.

– Да, – довольно пробормотала Лиза, – так. Я все объясню тебе позже. А сейчас пора спать. Спи, Птенчик. И забудь… все, что тебя тревожит… Помурлыкай ему, Колючка.

Голова Андрея вдруг стала тяжелой, и веки начали неудержимо слипаться. Он хотел еще о чем-то спросить, но сумел только широко зевнуть. Под басовитое, рокочущее мурлыканье серебряной кошки Андрей закрыл глаза.

Перед тем как уснуть, он почувствовал, что ласковые пальцы гладят его по голове, и услышал нежный мамин шепот:

– Спи, Птенчик. И забудь… все, что тебя тревожит…

«Странно, – подумал Андрей, – что мама тоже говорит совершенно как Лиза. Какой хороший сон, и мама снова жива», – решил он и заснул по-настоящему.

Глава 3. Предсказание пифии

Растолкал его Симон.

– Вставай, засоня, – сказал он и завистливо хмыкнул. – Прямо жалко тебя будить. Дрыхнешь и улыбаешься.

– Сон хороший, – пробормотал Андрей и пояснил улыбаясь: – Мама приснилась. Как мы вместе сидим у костра. Отец на гитаре играет. Помнишь?

– Ага, – тихо ответил Симон.

– Песня еще, которую он пел. Такая красивая… эта… ну… – Андрей нахмурился. – Помнишь?

– Помню, – ответил Симон.

– А слова?

Симон задумался. Потом сказал удивленно:

– Вообще не помню. Странно, казалось, что помню, а начал вспоминать – и ни слова. Про птиц вроде что-то. Или нет? Ну, это давно было. А ты?

– Я вроде во сне помнил, а сейчас опять забыл.

– Так бывает, – пожал плечами Симон, – со снами. Ладно, давай поднимайся. Лиза уже блинчики пожарила, а я кофе сварил. Запахи – умереть можно, чуешь? Странно, что ты не проснулся.

– А где она? – спросил Андрей, прислушиваясь. В фургоне было тихо.

– Там, на поляне. Гимнастику какую-то делает. Говорит, совсем форму потеряла с этой работой и жареной картошкой.