Татьяна Томах – Огненный Ключ (страница 11)

– Зависит от тебя, – вдруг сказала мама.

– Как? Что? – изумилась Серафима.

– Он теперь твой.

– Как?! – голос Серафимы сорвался. – Как это может быть? Это правда? Правда, мам!?

– Юридически, – сказала мама, – он будет мой, поскольку ты несовершеннолетняя. Но мы с тобой договариваемся, что за него отвечаешь ты.

– Я буду… я буду отвечать!

– Надеюсь, ты понимаешь, что это не игрушка, а серьезная ответственность. Если окажется, что ты не сможешь справиться, мне придется найти ему какого-нибудь другого, более ответственного хозяина.

– Я буду ответственная! – перебила ее Серафима. – Я буду самая ответственная!

– Хорошо, – мама улыбнулась, – потому, что он уже потерял одного хозяина, и видишь, как ему было тяжело. Ахалтекинцы очень привязываются к человеку, в этом смысле они похожи скорее на собак, чем на лошадей. Поэтому, если теперь ты его бросишь…

– Я не брошу!

– Хорошо. Думаю, ты помнишь, что я говорила насчет обещаний. А теперь, раз ты коневладелица, тебе и денник отбивать. Тут, похоже, давно не убирались, твой питомец никого близко не подпускает.

«У меня есть лошадь», – думала Серафима, со счастливой улыбкой сгребая опилки, – «И самая замечательная, самая лучшая лошадь на свете! И никто у меня ее не отберет. Потому что он теперь мой». Серафима вспомнила, как иногда привязывалась к лошадкам в других конюшнях в тех городах и странах, где они жили с мамой. И как было больно потом с ними расставаться. Даже не так, как с друзьями, приятелями или одноклассниками. Потому что с друзьями, если захочется, можно переписываться, несмотря на мамин запрет. И даже когда-нибудь потом можно встретиться. Например, как с Ксанкой. А с лошадями или знакомыми собаками расстаешься навсегда. С ними не поговоришь по телефону и не напишешь письмо…

«А как же, – испугалась Серафима, – как же будет, когда мы отсюда уедем? Да нет, наверное, мы что-то придумаем. Возьмем его с собой? Лошадей ведь перевозят, например, на какие-нибудь соревнования в разные города или страны? Мама не стала бы говорить, что он мой, если бы собиралась потом его здесь оставить. Может, она считает, что я точно не справлюсь? Я ей докажу, что справлюсь!» И Серафима принялась с удвоенной энергией чистить пол в деннике.

Замечтавшись, она чуть не сшибла тачкой с опилками какую-то девчонку на выходе из конюшни. Девчонка взвизгнула, отскочила в сторону и врезалась в дверь.

– Ой, извини, – сказала Серафима.

– Дура криворукая, куда прешь со своим навозом! – заорала девчонка.

– Да я тебя даже не задела, – за «дуру» Серафима обиделась. В конце концов, она же не специально. И извинилась. И, в общем, это девчонка тоже на нее налетела.

– Ты мне испортила одежду, идиотка! – продолжала разоряться девчонка, с остервенением отряхивая пятно на белых лосинах. Блузка у нее тоже была белая, курточка и блестящие начищенные сапоги – черные, как и шлем на белобрысых волосах. Девчонка была как с картинки о жизни миллионеров – того эпизода, где дочь этого самого миллионера решила прокатиться верхом.

– Вообще-то, это ты сама в дверь врезалась, – заметила Серафима. Комментарий по поводу того, что нечего переться в конюшню в белых штанах, она решила придержать. И так эта белобрысая какая-то бешеная. Ладно, может она тут к каким-то соревнованиям готовится?

– Ты мне еще хамить будешь? – возмутилась белобрысая.

– Ты чего тут, Маришка? – в конюшню заглянула другая девчонка, видимо, подруга первой. Одета она была, к счастью, попроще, без белых штанов.

– Да вот, воспитываю персонал, – заявила белобрысая Маришка, презрительно кривя губы, – совсем охамели. Надо рассказать хозяйке, как они себя ведут, она эту нахалку живо выпнет отсюда.

– Ладно, – сказала Серафима, которой уже это все надоело, – вы тут обсудите, что кому рассказать, а мне некогда.

И она покатила тачку дальше.

– Да ты понимаешь, что если я на тебя пожалуюсь… – заорала белобрысая.

– В следующий раз надень белое пальто, – посоветовала ей Серафима, не оглядываясь, – очень концептуально будешь выглядеть в этих интерьерах.

Собеседница замычала что-то нечленораздельное, видимо подыскивая подходящий ответ. А может, она не знала, что такое «концептуально» или «интерьер». Или до нее все еще доходит насчет пальто. Правильно мама говорит, что если тебе нахамили – не огрызайся в ответ, так ты опускаешься на уровень хама, а беседа скатывается на уровень базарной ругани. Скажи что-нибудь вежливое и еще лучше, с юмором – тогда оскорбивший тебя либо будет вынужден подхватить заданный тобой тон, и вы оба получите удовольствие от умной беседы, либо вы останетесь каждый при своем – и просто разойдетесь в разные стороны.

Серафима не стала дожидаться, пока белобрысая поддержит умную беседу, и свернула со своей тачкой за угол.

Когда она возвращалась обратно, белобрысая с подругой уже усаживалась на заднее сиденье белой роскошной машины, которая смотрелась рядом с облезлым зданием конюшни странно и нелепо. Наверное, поехали стирать штаны. Серафима пожала плечами – и сразу же выкинула из головы скандалистку вместе с ее белыми штанами и машиной.

Наталья Евгеньевна разрешила выпустить Ар-рих аль-Асвада в леваду – с условием, что Серафима потом отведет коня в денник. Его раньше не выпускали, потому что боялись не поймать. А ему ведь надо двигаться.

Серафима стояла возле загородки и смотрела на Ар-рих аль-Асвада. Тонконогий и худой, с длинной гибкой шеей, он будто не по песку шел, а по облакам. Сперва он шагал осторожно, оглядываясь и раздувая ноздри, потом мотнул головой, посмотрел на Серафиму и полетел вдоль ограды размашистой легкой рысью, едва касаясь земли.

– Какой он, какой он… – восхищенно пробормотала Серафима. – Правда, ма?

– Да, – ответила та. – Слишком тощий, конечно, но думаю, это поправимо. Хорошо, что я уже договорилась насчет цены. До того, как ты его почистила и выпустила побегать.

– Разве они раньше не видели? – удивилась Серафима.

– Понимаешь, – задумчиво сказала мама, – за скверным характером часто теряется самая красивая внешность. Это всех касается, не только лошадей.

Точно – подумала Серафима, вдруг вспомнив белобрысую скандалистку. Вроде и симпатичная, и одета шикарно, но как рот открыла – превратилась в какую-то уродку со злобным лицом.

– С ним, конечно, все не совсем так, – продолжала мама, – Ахалтекинцы – особая порода. Ей пять тысяч лет. И все это время их выращивали не так, как обычных лошадей. Хозяин привязывал жеребенка рядом со своей юртой и воспитывал его, как своего ребенка, отдавал ему лучшую еду, кормил с рук. Он не слугу себе растил, а друга, соратника, спутника на всю жизнь. О любви и преданности этих коней сохранилось много красивых легенд. Но, видишь, ли, настоящая дружба может быть только взаимной. Эти лошади не прощают предательства, оскорблений, грубости. Даже невнимание сильно ранит их. Твой Ар-рих аль-Асвад потерял хозяина. Потом его бросили одного, забыли. Потом привели сюда и тут обошлись довольно грубо, пытаясь заставить слушаться. Но что подходит для других лошадей, не годится для текинцев. Тебе он поверил. Если ты будешь внимательна и добра с ним, возможно, он станет твоим другом. Постарайся больше не обидеть его.

– Я буду… – горячо пообещала Серафима – и запнулась под внимательным взглядом мамы. – Я помню, что ты мне говорила про обещания. Что если не сдержать своего слова, можно разувериться в самом себе. Но…мам, если я вообще никогда не буду никому ничего обещать – как я узнаю, могу я вообще себе верить или нет?

Мама хмыкнула. Потом улыбнулась и вдруг погладила Серафиму по плечу.

– А ты выросла, Светлячок.

Серафима улыбнулась ей в ответ. И спросила:

– Мам, а что это значит? Его имя? Ну, Ар-рих аль-Асвад?

– Черный ветер, – ответила мама.

– Ух ты, как красиво. Ему идет!

– Так и должно быть. Настоящее имя должно подходить тому, кто его носит.

– Ар-рих аль-Асвад! – громко сказала Серафима.

Конь, услышав свое имя, развернулся и подбежал к Серафиме.

– Тебя зовут Черный Ветер, знаешь?

Ар-рих аль-Асвад недоверчиво фыркнул в протянутую ладонь и мотнул головой. Будто засмеялся.

– А знаешь, что это означает? – спросила мама.

– А что может означать черный ветер кроме черного ветра? – удивилась Серафима.

– Черный ветер, – голос мамы стал чуть напряженным, как и взгляд, устремленный на Ар-рих аль-Асвада, – это ветер, который приносит бурю. Грозовое, черное небо. И молнии.

***

Дома вечером Серафима все-таки решилась спросить у мамы – а что будет, когда они соберутся уезжать? Ведь соберутся?

– Не знаю, Светлячок, – ответила мама. – Посмотрим, как все будет складываться.

И помолчав, добавила:

– Я бы сама не хотела отсюда уезжать. Я люблю этот город. Может, уедем, но недалеко. Или задержимся. Давай пока не будем загадывать, – мама улыбнулась, – мы ведь только приехали.

Засыпать в этот замечательный день было жалко. С хорошими днями всегда так. Потому что как только заснешь, он сразу и закончится. А завтра еще неизвестно что будет. Но бороться со сном после ночи рождения и такого длинного дня было совершенно невозможно. И на этот раз Серафима засыпала с улыбкой. Она была абсолютно, полностью счастлива. Во-первых, случилось совершенно невероятное и невозможное – у нее неожиданно появилась лошадь. И не просто какая-то лошадь, хотя и этого было бы довольно для счастья – а самая лучшая. Не только красивая, но умная, и особенная, которая сможет стать настоящим другом. Во-вторых – или это во-первых? – была Ксанка, самая лучшая подруга, почти сестра. А в третьих, мама сказала, что может, они не будут отсюда уезжать. Значит, не нужно будет расставаться с Ксанкой, Гердой, Черным Ветром. И, тогда, может быть, у Серафимы появится настоящий дом.