Татьяна Томах – Огненный Ключ (страница 10)

– Стой, стой, – Наталья Евгеньевна оторвала руки Серафимы от дверцы. – Куда! К нему нельзя.

– Что с ним? – тихо спросила мама. Она обняла Серафиму за плечи, притянула к себе, и растерянно смотрела на больного коня.

– Да дикарь это, – Наталья Евгеньевна огорченно махнула рукой. – Приблудный. Вы только теперь не думайте, что это мы его так довели, он просто не ест почти ничего, и никого к себе не подпускает. Даже почистить себя не дает.

– Как – приблудный? – удивленно спросила мама. – Вроде не котенок. Тут что, лошади бродячие есть? Или дикие?

– Люди тут дикие есть, – сердито пробурчала Наталья Евгеньевна. – Хозяин у него умер. Внезапно, вроде инфаркт. А наследникам не до коня, они дом с машиной делят. Вот конь где-то у них там стоял некормленый и под дождем, таким тощим и грязным уже к нам привели, к забору привязали и сказали – у вас тут конюшня, вот и забирайте, а нам не нужно. И ушли, не здрасте, ни до свидания. А конь от людей шарахается, никого к себе не подпускает. Ветеринара к нему приглашали, так сначала он от ветеринара отбивался, а потом – наоборот. Спасибо, у нас доктор хороший, возился тут с ним столько времени.

– И что? – спросила мама.

– Ну, врач говорит, в целом здорова лошадка. Откормить только надо. А как его откормишь, когда он почти не ест? Жалко, конечно, парня. Только непонятно, что с ним делать. Возиться тут с ним некому, у нас прокат, а не санаторий. А куда его, такого дикого, в прокат, даже если откормить и отмыть получится? В общем, хозяйке нашей вся эта история не нравится, понятно. Она думает его продать, но опять же, куда его такого продашь? И документов нет. Хотя экстерьер хороший, и породу видно, текинская кровь тут точно есть, шея смотрите какая, и голова…

– Текинская? – спросила Серафима. Она высвободилась из маминых рук и опять подошла к деннику, только теперь пока не пыталась его открыть. Ее тянуло к коню, как магнитом.

– Ахалтекинская, – пояснила мама, переводя внимательный взгляд с дочери на лошадь. – Помнишь, я тебе рассказывала?

– Это такая древняя порода, в которой лошади привязываются к одному хозяину и слушаются только его?

– Именно так, – подтвердила мама.

– Точно, – сказала Наталья Евгеньевна, – текинские – они все с вывертом. Обидчивые, да капризные. Морока с ними.

– А ему кто-нибудь сказал, что его хозяин умер? – спросила Серафима.

В глазах коня была тоска. Одиночество. И обида.

– Что? – удивилась Наталья Евгеньевна.

– Что хозяин умер, – повторила Серафима. – А не бросил его?

– А ты поговори с ним, – вдруг предложила мама.

Теперь удивилась Серафима. И растеряно посмотрела на маму. Вместе с Натальей Евгеньевной, которая тоже, кажется, изумилась от такого предложения.

А мама спросила:

– Как его зовут?

– Мишка, – ответила Наталья Евгеньевна. – Михаль. Или Рихаль? Или Рихаляс… что-то такое с вывертом. Эти наследники, вроде сами точно не знали.

– Михаль… Рихаляс…Рих-аль-ас… аль-асвад, – задумчиво забормотала мама какую-то абракадабру: – рих-аль-асвад…

Конь вскинул голову и посмотрел на маму.

– Ар-рих аль-Асвад! – громко сказала она, и вдруг конь коротко жалобно заржал, мотнув головой. И шагнул вперед.

– Точно! – обрадовалась мама. – Вот тебе и имя, Светлячок.

– Ну, вы даете, – растерянно пробормотала Наталья Евгеньевна, – это что, какое-то колдовство?

– Это арабский язык, – ответила мама. Усмехнулась. – И магия языковых курсов при восточном факультете. Попробуй, Светлячок. Имя он узнал, думаю, и тебя послушает.

– Что вы собираетесь… – Наталья Евгеньевна нахмурилась.

– Пожалуйста, позвольте ей попробовать, – сказала мама, и придержала тренера за локоть. – Хуже-то все равно не будет, да?

Серафима уже открыла денник и скользнула внутрь. Конь настороженно смотрел на нее, раздув ноздри. Голова у него была красивая, будто вырезанная из камня четкими совершенными линиями, блестящие глаза – по-человечески умные и внимательные. Кроме тоски и отчаяния в них теперь было любопытство.

– Ар-рих аль-Асвад, – позвала Серафима, стараясь точно копировать мамину интонацию. «Ха» – еле слышное, почти придыхание, ударение на последний слог. Мама говорила, как важно в чужих языках произношение, и как иногда одна буква меняет весь смысл слова. Наверное, произнесла она правильно, потому что конь вздрогнул и шагнул ей навстречу. И неуверенно потянулся к ее руке. Он был настороженный и напряженный, как пружина. Готовый в любую секунду отшатнуться – от любого неверного слова или жеста. Серафима чувствовала его напряжение. И недоверие. И боль.

Очень осторожно, почти невесомым прикосновением, она тронула кончиками пальцев его шею. И вдруг будто искра проскочила между ее пальцами и шелковистой лошадиной шерстью. Конь вздрогнул, его глаза вдруг оказались совсем близко, и Серафима покачнулась, словно проваливаясь в черноту его взгляда. На нее обрушились его чувства – тоска, отчаяние, боль. Не слабым отголоском, как раньше, а в несколько раз сильнее. Как будто она вдруг сама очутилась в темноте и страхе, в незнакомом месте, и не было больше добрых рук и голоса, которые приносили тепло и любовь. Он ушел, ушел, тот единственный, от которого был свет и покой. Осталась темнота, дождь и холод, промораживающий до костей. Чужие злые руки и голоса, приносящие боль. Безвкусная ненужная еда. Ожидание, долгое и выматывающее, и надежда, что тот, единственный, вернется, и вместе с ним вернется жизнь. Ожидание тянулось, надежды и сил оставалось все меньше, с ними уходил последний свет, и темнота подступала все ближе, накатывала черным ледяным приливом, заливалась в глаза и ноздри, так, что уже было трудно дышать…

– Прочь, – сказала ей Серафима. Уверенно положила ладонь на шею коня, и позвала его, как раньше звал хозяин: – Ар-рих аль-Асвад. Иди ко мне. Не умирай. Живи. Я пришла за тобой.

Ладонь, которой она касалась коня, стала горячей. Тепло будто потекло от пальцев Серафимы к лошадиной шее. Тепло и жизнь. Ар-рих аль-Асвад вздрогнул. Серафима ухватила в кулак короткую гриву и повела его за собой. Из черноты – на свет. И он послушно пошел следом, подстраиваясь под ее шаг.

– Я с тобой, – говорила ему Серафима, – Я не позволю никому тебя обидеть. Больше никто не оставит тебя под дождем. Никто не ударит тебя. Теперь все будет хорошо.

– Опасно давать слишком много обещаний.

Серафима вздрогнула и будто проснулась, оглядываясь вокруг. Она стояла возле двери денника, держа за гриву Ар-рих аль-Асвада. Получается, они прошли всего пару шагов, а казалось – что шли очень долго, по какой-то длинной дороге, которая вела из черноты к свету.

– Почему опасно? – спросила Серафима, растерянно озираясь.

– Потому что потом придется их выполнять, – объяснила мама. – А если не выполнишь хотя бы одно, тебе перестанут верить. И главное даже не то, что перестанет верить тот, кому ты давала обещания. Самое опасное в том, что ты сама перестанешь себе верить, Светлячок.

Голос у мамы был грустным. Серафиме захотелось спросить – какие обещания ты не сумела выполнить? Но она промолчала. Просто взяла из маминых рук несколько сухариков и протянула Ар-рих аль-Асваду.

– Не возьмет, – сказала Наталья Евгеньевна. Но голос у нее был неуверенный, а лицо – растерянное. Как будто она вместе с Серафимой прошла несколько километров по черной невидимой дороге – и опять оказалась на прежнем месте.

Конь склонил гибкую шею и очень аккуратно собрал с ладони Серафимы все сухарики до последней крошки. И посмотрел вопросительно.

– Овес, – почему-то шепотом подсказала Наталья Евгеньевна. – Овса ему дай. Сейчас.

Она протянула через дверь денника ведро, на четверть заполненное зерном.

Ар-рих аль-Асвад не обратил никакого внимания на овес, он внимательно смотрел на Серафиму. И только тогда, когда она зачерпнула пригоршню зерна, потянулся к ее ладоням. И так же аккуратно, по зернышку, собрал с ее рук овес. Серафима зачерпнула еще горсть. И так скормила ему все, что было.

– Тьфу, – сказала Наталья Евгеньевна. – Вот я и говорю, что они все с вывертом. Текинцы эти.

Забрала у Серафимы опустевшее ведро и ушла, сердито звякая ручкой.

– Держи-ка, – сказала мама, протягивая щетку со скребницей. – Закрепим успех. А я пока пойду с ней поговорю.

Конь стоял неподвижно, не возражая против чистки, только иногда поворачивал голову и смотрел на Серафиму. Из-под грязи и пыли постепенно показывалась черная блестящая шерсть.

– Да ты вороной, – сказала Серафима, наглаживая щеткой узкую спину, – и какой красивый. А кто бы подумал.

– И правда красивый, – подтвердила мама, заглядывая в денник.

Ар-рих аль-Асвад прижал уши и настороженно покосился на нее.

– Свои, – сказала ему Серафима и легонько хлопнула по крупу, – не напрягайся.

А потом повернулась к маме. Странное чувство, которое будто потащило ее сюда, к чужой лошади, и заставило сделать что-то непонятное – вывести коня из темноты, где он заблудился? – отступило, растаяло. Остался Ар-рих аль-Асвад, самый чудесный, самый лучший – но чужой конь в чужой конюшне. И как бы Серафима не хотела, она не могла взять его за гриву и вывести отсюда, как вывела из темноты.

– Что с ним теперь будет, мам? – тихо спросила она. Хотелось расплакаться, потому что Серафима не представляла, как сможет уйти отсюда и опять оставить Ар-рих аль-Асвада одного. И, возможно, больше его не увидеть. Опасно давать слишком много обещаний – сказала мама. А Серафима уже наговорила их целую тучу, и, кажется, не сможет выполнить ни одного. Может, по крайней мере, получится уговорить Наталью Евгеньевну, чтобы приходить сюда хотя бы какое-то время, пока…пока они не найдут нового хозяина для Ар-рих аль-Асвада?