Татьяна Толстая – Рассказы тридцатилетних (страница 23)

— Про какие планы они говорят? — спросил я у Толика.

— А ты слушай дальше, — ответил тот, забирая у меня из рук приемник.

Но далее диктор начал рассказывать уже о спорте. Толик пошевелил настройку, и, как бы обезумев от какой-то своей мысли, тысячи голосов опять смешались в один вопль, унеслись вверх, канули среди ледяного сияния звезд; а вслед за ними все новые и новые голоса вырастали, дрожали вокруг нас, пропадали бесследно. Наконец прояснились частые удары барабана, прояснились упругие, как металл, вопли электрических струн, и непонятно было, о чем хочет поведать пронзительная их мелодия, что заставляет эту мелодию быть столь безрассудной и одновременно столь зачаровывающей.

— Классная музыка! — сказал Толик встревоженно, наслаждаясь этой своей встревоженностью. И я тоже чувствовал себя так, будто уже давно сделал глубокий, сдавивший сердце вдох, и вот получил наконец отчаянную возможность выдохнуть. А когда ледяная музыка эта кончилась, когда, не найдя чего-нибудь подобного ей, мы выключили приемник, когда тишина вонзилась в нас, то, клянусь, я согласен был уже больше никогда не очнуться от этой ночи, согласен был всегда различать вокруг себя только накрытое темным воздухом поле. «Не имеет права быть явью то, к чему мы с Толиком не причастны!» — догадался я, озираясь и ничего не видя вокруг себя. Но и не мог быть лишь миражем уже вылепившийся в нашем сознании, уже давший нам о себе знать мир…

Успехом ли закончился этот поход? Об этом трудно судить… Через какое-то время поле под нами вдруг выгнулось: вверх или вниз? — мы не заметили. А затем тьма сгустилась настолько, что у нас запнулось дыхание. Дальше идти было некуда. Дальше земля устремлялась во тьму отвесно, и неизвестной была глубина этой тьмы. Возможно, что это был карьер, потому что, когда мы легли на землю и вытянули руки вперед, то пальцы наши нащупали край обрыва. Комья земли сыпались из-под наших пальцев в немую бездну, но мы не слышали никакого звука, просто комья бесшумно проваливались, и все. Возможно, что пришли мы и не к карьеру, возможно, что встретилось нам что-то другое. Мало ли о каких чудесах в ту пору мы не могли ведать?! Лежали мы с Толиком, осторожно отковыривали рассыпчатые комья от края земли, прислушивались, пытаясь угадать, куда из-под пальцев комья эти деваются, и чудилось, что если мы вдруг свалимся в бездонную тьму, то тоже, как комья земли, станем лететь и лететь, падать и падать вниз, привыкая к бесконечному своему полету точно так же, как, например, смогли ко многому уже привыкнуть; ну привыкли же мы знать о том, что расстояние до звезд человеком преодолимо, что солнце остывает, что запасами взрывчатых веществ, имеющихся на земле, можно землю расколоть несколько раз, привыкли же мы знать о том, что даже ночью, когда мы с Толиком ни в чем и ни перед кем не виновные спим, накрывшись одеялом с головою, в каждого из нас тайно нацелен пристальный глаз бомбы; привыкли же мы знать, что во время последней войны полегло в землю двадцать миллионов нашего народу! Двадцать миллионов!.. И нашлись ведь люди, которые не кинули ложку на стол, не закричали: «Нет! Я так не могу!» Неизвестно где, неизвестно зачем лежали мы с Толиком, неизвестно куда падали из-под наших пальцев комья земли. И когда Толик шепотом спросил у меня: «Тебе не страшно тут лежать? А?», когда я признался ему: «Не беспокойся, не страшно», — вдруг словно бы разомкнулись уже навсегда какие-то трепетно горячие стены, столь долго, оказывается, хранившие мое сердце в своем сладком плену; и просторно, и скучно стало моему сердцу, как, может быть, камню, который неизвестно когда, куда и зачем кинут, который свистит в воздухе лишь потому, что сквозь воздух этот летит; и захотелось мне разрыдаться от страха пред своим почти что обморочным спокойствием, от страха пред своим неизвестно для чего мне необходимым бесстрашием. И еще хотелось мне плакать от умиления перед каждым новым, продолжающим ночь и приближающим раннее летнее утро мгновением, перед каждым новым ударом своего сердца; но даже и сила, делающая, несмотря ни на что, неостановимым время, казалась мне ничтожной пред силой собственного неощутимого желания длить и длить бесконечную свою, затаившуюся в темноте, обозначенную теперь только ударами сердца жизнь.

Дмитрий Дурасов

Обладатель дивной «лебеды»

История одной поездки

Уважаемый Дмитрий! Поздравляю Вас с праздником Великого Октября! Желаю здоровья, здоровья и только здоровья. А остальное все приложится. Ваше письмо я получил только через месяц. Вам дали не тот номер дома. Да, ружья у меня есть. Вкратце о них сообщаю.

1-е. Шомпольное двуствольное, пистонное ружье старинного чешского мастера Антонина Винцентуса Лебеды в Праге. Ружье в ружейном ящике, к нему имеются все принадлежности. Стволы патинированы на коричневый цвет и покрыты букетным дамаском.

2-е. Шомпольное одноствольное ружье знаменитого итальянского мастера Лазаро Лазарино из семьи Каминаццо.

На шейке ложи монограмма 1857 года, корона и буквы. Ложа темного итальянского ореха с изумительной резьбой и лесной сценкой: благородный олень стоит во цветах и травах.

Все ружья находятся в исправности. Ружья знаменитых мастеров, особенно ружья шомпольные, имеют не многие охотники. Охотники такие в большинстве случаев идеалисты, фанатики или романтики.

Определенной цены на старинные ружья нет. Все зависит от случайных обстоятельств, знания своего дела и благородства человека.

Я в прошлом — паровозный машинист. Участвовал в действующей армии с 1914 года по 1918-й, в гражданской войне и в Отечественной войне. Во всех трех войнах имел ранения. В последней войне был ранен в правый коленный сустав. С того времени я инвалид второй группы. Дальше своего приусадебного участка ходить не могу.

Извините за небрежно изложенное письмо. Болезнь ноги терзает меня и путает мысли.

Жду Вашего приезда.

С охотничьим приветом — Максим Максимыч.

Городок, в котором жил Максим Максимыч, находился километрах в двухстах от Москвы. От автостанции один раз в сутки туда отходил автобус. Я сел в кресло и оглянулся. В салоне уже было человек десять: солдат и матрос с двумя девушками, человек с длинным носом и в зеленой шляпе и несколько совсем уже древних, закутанных в пять платков старушек. Явился еще один пассажир, с трудом поднялся по ступенькам, рухнул в кресло и тотчас заснул глубоким, беспробудным сном. Перед самой отправкой вошли женщина с двумя белоголовыми мальчишками и толстый, судя по всему командированный, инженер с сумкой, наполненной очень сочными пирожками, от которых сразу пошел такой ядреный капустный запах, что все в автобусе задвигали носами и переглянулись.

Автобус тронулся и, давя на лужах осенний ледок, полчаса крутился по городу, пока не выехал на нужное шоссе. Вырвавшись из города, население автобуса сразу ожило и зашевелилось. Девушки, смеясь, стали дергать матроса за черные косички бескозырки, старушки начали вспоминать какую-то Акулину, по всей видимости отставшую от них и потерявшуюся на рынке, инженер достал сумку и принялся есть свои ароматные пирожки, оделив мальчишек большим, похожим на мяч, яблоком.

Глядя в окно, я думал о том, почему, миролюбивый человек, люблю и собираю старинное оружие. Отчего это произошло? Ведь оружие, несмотря на красоту и отделку, все равно остается средством убийства и, следовательно, зла? Отчего же я любуюсь им и оно не представляется мне страшным и жестоким? Я долго не мог найти ответа на этот вопрос и принялся мысленно перебирать свою коллекцию.

Вот в уголке, между двумя тонкими арабскими ножами, висит острием вниз русское копье-рогатина. Таким копьем, откованным в деревенской кузне, мужик-помор бил медведя, моржа на дальнем зверовом промысле, в лихую годину оборонялся от разбойников варягов. Не было у него другого оружия кроме копья, топора да простого охотничьего лука. И это оружие являлось для него тем же, чем привычная соха, извечная поморская ладья и сети — орудия жизни и свободы.

Вооруженный копьем, начал Куликовскую битву монах Троицко-Сергиевого монастыря богатырь Пересвет. В молчании стояли обе рати, наблюдая поединок Пересвета с татарским непобедимым батыром. Разъехались всадники, нацелили копья и помчались друг на друга. Ударили и замертво упали оба на одну землю.

Герб стольного града Москвы — Георгий Победоносец. Небесный витязь в развевающихся, точно знамя, одеждах пронзает копьем дракона. Пронзает и топчет копытами коня извивающуюся на земле гадину. Победа очевидна!

Чуть ниже копья висит тяжелое, мощное ружье XVII века. Толстый, откованный на восемь граней ствол покоится в березовой, почерневшей от времени ложе. Дерево тщательно обстругано, по прикладу вырезан орнамент. Внутри приклада сделаны два углубления с крышками — одно для запасных кремней, другое для протирочной холстины. Курок кремневого замка похож на гуся с длинной шеей и снабжен большим красивым кольцом, чтобы удобнее было взводить.

Много повидало на своем веку это ружье: смотрело со стен, как горят подожженные воинами Стефана Батория городские посады, заглядывало в лица жестоким наемникам царя Лжедмитрия и било редко, но без промаха.

На полу у меня лежит небольшая корабельная пушечка — фальконет. Такие пушки использовали на речных судах. Любили их люди торговые и разбойные. Сама пушечка мала, а грому, дыму и картечи несет множество и хоть неубойна, но страх наводит. Может, на легкой казачьей лодке «чайке» стояла моя пушечка, двигаясь вместе с грозным Разиным, или помещалась на носу стройной, убранной шелками купеческой галеры, а может, и мужичьему царю Пугачеву досталась при штурме затерянной в оренбургских степях крепости. Кто знает!..