Татьяна Толстая – Рассказы тридцатилетних (страница 25)
С двумя массивными, покрытыми уже кое-где стершимся букетным дамаском стволами, с темно-вишневой ореховой ложей, большими, причудливо изогнутыми курками, черного дерева шомполом и резной охраной, ружье было очень красиво.
Я близко поднес его к лицу и с наслаждением осмотрел каждый миллиметр поверхности. Внимание мое привлекли осторожно вкрапленные в дерево серебряные пластиночки размером много меньше копейки, на них очень тонкой цифирью было выбито: 1921, 1928, 1929, 1934, 1938, 1940, 1946, 1948, 1953.
— Это все годы, отмеченные особенно удачной охотой! — следя за моим чтением, сказал Максим Максимыч. — В наших лесах много дичи водилось, даже олени жили, и все красы дивной, каждый в лесу точно на ковре стоял, так и ждешь — вот-вот копытцем ударит оземь и каменья лучистые в стороны посыпятся… Сами мы их не били, а вот от воров не уберегли, от предателей этих… Дело давнее, неохота вспоминать, но расскажу вам, Дмитрий, случай, а вы сами рассудите. Поймал я как-то браконьера. Мужик знакомый, одних лет со мной, отвоевал только что — словом, по всему свой, товарищ. Убил он оленя, за рога к саням подтащил, рубит и в мешки укладывает. А я как раз на него вышел. «Ты что же, — говорю, — сволочь, делаешь?» Он ничего не отвечает и упрямо молчит. Я ему опять: «Стыд-то в тебе есть? Ты что такую редкость бьешь?» А он как заорет, ноги от злости задрожали: «Вам, гадам, мяса для меня жалко? Я с картошки опух, а вам мяса жалко, да? Убью-ю-ю! — и за ружье хватается. В общем, пожалел, отпустил его, а он, предатель, мясо продал и пропил. Вот как в жизни бывает, Дмитрий. — Максим Максимыч тяжело вздохнул и захлопал глазами.
— Да-а-а… — протянул я, — раньше, может, и с голоду, а теперь с жиру бьют, да и егерей иной раз прихватывают — я в журнале читал.
— Или мы их, или они нас! — твердо сказал Максим Максимыч и сжал кулаки. Мы помолчали, и я вновь стал вглядываться в темное зеркало дерева.
На ложе было много мельчайших трещинок, отметинок, едва заметных глазу ложбинок, металл потемнел от времени, узоры кое-где забились пороховым нагаром и остатками ружейного масла. Можно было представить, сколько рассветов и закатов встретил с ним Максим Максимыч на тяге, скодько уток, тетеревов, глухарей, зайцев и другой дичи упало под метким огненным ударом этих стволов, сколько было пройдено дремучими лесами и в поле, заснеженном первой порошей, и по трудным болотам среди тростника и бесконечных камышовых стен…
За спиной раздался стон. Я быстро оглянулся и увидел, как старик осел и притулился к спинке кровати. Сгорбившись, с потухшим лицом, он медленно гладил больное колено.
— Может, лекарства вам принести? — спросил я.
— Какое уж тут лекарство! — сказал Максим Максимыч. — Стар я стал больно — восемьдесят девятый год пошел. Ничего уж, верно, не поможет, кроме курносой с косой…
Я замолчал и опустился на табуретку.
Старик сделал знак, чтобы я посмотрел под кровать. Я нагнулся и увидел окованный белым железом сундук. Вытащив его на середину комнаты, я открыл заскрипевшую крышку. Сундук был туго набит мешочками и коробочками. Под внимательным взглядом Максима Максимыча я стал развязывать мешочки, раскрывать коробочки.
— Весь мой охотничий припас! — сказал Максим Максимыч.
Чего только не было в сундуке! Мельчайший, еще царской выделки, порох, позеленевшие пистоны, дробь всех номеров и самого высшего сорта, пыжи из лучшего войлока, кожаные, английской работы пороховницы и бронзовые дробовницы, ошейники, поводки, арапники, два тяжелых мечевидных ножа для медвежьей и кабаньей охоты, медный рог, стальные пулелейки и серебряные манки для птиц, позолоченная рюмка из толстого стекла, штоф с надписью: «Здорово, стаканчики! Каково поживали?» И ответом: «Пей, пей! Увидишь чертей!» Великолепный, желтой тончайшей кожи ягдташ, обшитый разного цвета ремешками и шнурками, лежал на дне, рядом — пропитанные жиром кожаные болотные сапоги-«заколенники», меховые с указательными пальцами варежки и…
Завороженный, я перебирал охотничьи сокровища. Легонько вошла сестра Максима Максимыча и принесла две кружки с чаем, блюдо с вареньем и хлеб.
— Не взыщите за бедное угощенье, — сказал Максим Максимыч. — Раньше я бы вам глухаря зажарил, а теперь сами видите — ни охотиться, ни работать не могу, а пенсия маленькая. По магазинам мы с сестрой ходить не в силах, соседи приносят. А у них ведь лишний раз не попросишь…
— Может, вам в дом престарелых перейти? — спросил я.
— Предлагали… Но с ружьями не пускают, а без них я не пойду. В последнее время только решил продать, да и то не «Лебеду» — с ней еще буду жить… А потом… в своем доме и смерть красна! — с вызовом закончил Максим Максимыч.
Я промолчал и глотнул чаю.
— Спать пора! — вздохнул Максим Максимыч и моргнул. Глаза у него совсем слипались.
Я схватился за кошелек и протянул деньги. Максим Максимыч взял деньги и, стараясь не глядеть на ружье, пододвинул мне ящик с Лазаро Лазарино.
— Никогда его не любил! — сказал он нарочито брезгливо. — Уж слишком красиво для охоты настоящей, ломко и прихотливо…
С радостью я схватил ящик. Старик отвел меня за печку и уложил на ворох старых овчинных тулупов. Свет был погашен, я закрыл глаза и уснул. Ночью два раза просыпался от старческих стонов и нестерпимой жары от печи.
Утром я очнулся от пристального взгляда. Вздрогнув, поднял голову и увидел старуху. Она молча протянула мне красное яблочко.
— Спасибо, что приехали, — сказала старуха. — Нам пишут, а приехать никто не хочет: жалко им себя — в такую даль ехать… А у нас похороны очень дороги. И тому дай и другому — все деньги, а откуда их взять нам? Донкихот мой всю жизнь работал, воевал с врагами, с ружьем ходил да по госпиталям разным пролежал, а денег так и не скопил на старость. Бывалоча приду к нему в госпиталь, пирожков принесу и квас домашний кисленький и ну упрашивать его: «Максим… Максимушко, братец, женился бы на ком… Вон вдов-то сколько… Детки пойдут, не одни мы с тобой останемся». А он только повернется лицом к стене и молчит, не отвечает, сердится на меня. «Уходи, — говорит, — Настасья. Не твоего ума дело…» Так и не женился, а все оттого, что, как ушел на первую войну, его краля-то и позабыла, за другого вышла. Очень он ее любил, да… Однолюб он у меня, вот и мучаемся… Это я его уговорила ружье продать, — горячо зашептала она, боязливо оглядываясь.
— Верно! — вдруг раздался голос. — Я бы ни за что не продал! Помру — все равно так не оставят лежать. Приберут в землю. А пока жив, мне ничего не надо!
— Слышали? — Сказала старушка и, покачав головой, побрела в комнаты. Я съел яблоко, встал и пошел за занавески.
Максим Максимыч сидел у стола и что-то писал. Увидев меня, он поставил точку и протянул листок. Я взял и начал читать.