Татьяна Тихонова – Пифагор, или Вы будете счастливы (страница 3)
Что там у него в железных инопланетных мозгах думается? Да ничего, что хозяин прописал, то и думается. А что этот хозяин прописал, вот в чём вопрос.
Восьмипалая рука с канарейкой протянулась, открылась.
– Да хороший ты мой, – прошептал Крапивин.
Осторожно забрал Жеку, посадил в клетку. Трясущимися руками показал, как сменить воду, насыпал зерно. Кэп сурово на всё это смотрел, потом буркнул:
– Ишь, отдал, железяка бедовая. Ну-у не знаю. А если бы шею Жеке свернул? Не по злобе, а по неумению? Сдам машинку твою в утиль, будешь знать, как тащить всё на борт. Силища у него, похоже, немалая, по башке твоей настучит, когда носки разбросаешь.
Крапивин слушал вполуха, потрясённо разглядывая Пифагора. Как он руку протянул… будто кто-то из тех, на острове, сейчас птаху отдал.
– Жека у нас герой, первопроходец, – сказал Крапивин просто, чтобы хоть что-то сказать.
А первопроходца этого было жаль. Он оглушённо сидел на дне клетки, растопырив крылья, часто-часто дышал.
И тут Пифагор издал трель. Как Жека. Один в один. Выходит, успел записал. Да он, наверное, всё писал себе в память.
Жека встрепенулся и коротко ответил. Пифагор опять выдал одно из Жекиных коленец. И ещё раз.
Жека прямо взвился весь, взлетел на жердь свою, попил водички, почистил клюв, взъерошил перья, отчаянно чвикнул и вдруг завертелся во все стороны, запел.
– Есть контакт, – задумчиво сказал кэп.
– Так Пифагор же нянька! – тихо рассмеялся Лапин, стоявший в дверях. – Вот подожди, он тебе и сказку ещё расскажет, этих… людей-деревьев!
Крапивин тоже растерянно рассмеялся и покосился на кэпа. Ведь Пифагор Жеку-то теперь не отдаст, он ведь глаз своих треугольных с него не сводит. А кэп сказал:
– Н-да. Ведь нет никого уж из тех, кто его сделал, а будто поговорили.
Не оборудование
Взял клетку с Жекой и вышел.
Оно и понятно, как какой-то железяке птицу отдать? Крапивин с Лапиным переглянулись и ничего не сказали. И Пифагор не пикнул. Не шелохнулся. Как стоял возле стола, так и остался стоять. Будто не было смысла ему двигаться, вот он и стоит за ненадобностью.
– Как ты думаешь, какие они, эти деревья, были? – спросил Лапин, протискиваясь между Пифагором и столом, усаживаясь на откидной диван. Открыл банку с орешками, кинул горсть в рот, захрустел.
– Да кто же его знает, – ответил Крапивин. – В колбах я их не рассматривал. А какие они в жизни были, нам уже не узнать.
– Вот и я о том же. Если есть планета, можно следы поискать, раскопки, анализ, то-сё, а тут нет планеты и следов нет. Целый мир исчез бесследно.
– А как же остров?
– Ну да, – кисло кивнул Лапин. – Жуть.
– Есть ещё один след.
– Какой?
– Пифагор.
Лапин покосился на робота. Уставился на него. Вдруг на хитром улыбающемся лице бортмеханика появилось знакомое счастливое выражение. Ну всё, жди беды. В последний раз он такой же счастливый был, когда напарнику в будильник Пятую симфонию поставил.
– А что, брат Пифагор, – сказал Лапин, – принеси ты мне тапки. В отсеке номер пять стоят у левой стенки. Только быстро, одна нога здесь, другая там.
Крапивин перевёл глаза. Внутри Пифагора что-то зажужжало. Переводчик работает – так он себе это обозначил. Всегда, когда Крапивин что-то ему говорил, сначала вот это жужжание раздавалось, а потом вдруг обнаруживалось полное понимание сказанного. И точно. Он повернулся и пошёл.
– Куда ты его послал? Какие тапки, ты их дома оставил. Да и откуда у тебя они, ты дома месяцами не бываешь.
– Пусть ищет, – мечтательно улыбался Лапин. – При нём не поговоришь, он всё пишет.
– Ну да, слушает, запоминает, как все… люди. Почему нет?
– Ну не знаю, – пожал плечами Лапин. – Потому что чужой, не свой. Не знаешь, что думает.
– Так ведь иначе никогда и не поймёшь, что он думает!
Дверь каюты отъехала в сторону. На пороге стоял Пифагор. Он что-то сказал по-своему. Это выглядело, как если бы ты забрался в самую гущу леса и начался ветер. Крапивин подумал, что это было похоже, как один раз они с соседом ушли в посадки – сосняк за городом. Услышали, что там раньше маслята собирали. Маслят они никаких не нашли, конечно, и не заметили, что погода сменилась. Небо посерело, потом почернело. Шандарахнуло громом где-то вдалеке. Лес зашумел. До сих пор помнилось, как испугался. Будто заговорили эти высоченные, гнущиеся под ветром сосны, закряхтели, зашептали. Бежали оттуда, себя не помня. Вот и Пифагор сейчас что-то такое же изобразил.
Помолчал. Крапивин с Лапиным тоже молчали. Так сказать, тактический приём – непонимание. Пусть помучается. С Жекой ведь нашёл общий язык. Сидят, смотрят. Пифагор то жужжит, то молчит, то опять дует и шелестит. Вдруг выдаёт:
– Тапки не обнаруживать. Живать. Жено. Жены. Тапки не обнаружены.
Ударение Пифагор сделал на последний слог. Лапин всхлипнул. Перевёл дыхание и говорит:
– Плохо, друг, жить без тапок. Но что ты понимаешь в тапках. Жены-ы, – протянул бортмеханик и не выдержал, заржал в голос.
Пифагор промаршировал в угол и замер.
По коридору раздался топот. Влетел кэп.
– Где Пифагор?! – рявкнул он. – О! Вот он гад! Жеку куда дел, говори? Нет Жеки! Отключай его!
– Вылетел? – хмуро предположил Крапивин.
Ему было жаль Пифагора, но и злить кэпа не хотелось. Так-то он мужик ничего, но войдёт в раж, не остановишь. К тому же непонятно было, где Жека. Обычно он в свободном полёте порхал где-нибудь за ухом у кэпа.
– Ну чего привязался к железяке, кэп? Дверцу, поди, оставил открытой, – укоризненно смотрел на кэпа Лапин.
– Ага, оставил! А Жека собрал кормушку, поилку и свинтил!
Крапивин потянулся к Пифагору, отключил аккумулятор на спине.
– Прости, друг, – сказал.
В наступившей неловкой тишине Пифагор как-то странно чвикнул. Чвикнул!
– Ну! А я что говорил! – воскликнул кэп. И тут же расстроенно добавил: – Или это опять запись? Или он его что… сожрал?!
– Да какая запись, – пробормотал Крапивин.
Пифагор стоял отключенный, не мог он ничего ни записать, ни воспроизвести. Где-то здесь Жека… Но где? В руках у Пифагора не было ничего.
Крапивин неохотно открыл крышку на его груди. Небольшая такая крышечка, гладенькая, заподлицо. Была там какая-то непонятная каморка-пустота. Каждый раз рассматривая Пифагора, думалось – ну зачем она ему.
И точно.
Жека сидел там, в этой каморке. Перед ним стояла кормушка и поилка.
– Поближе к сердцу, можно сказать. Ну, ты даёшь, Пифагор, – усмехнулся Крапивин.
И включил аккумулятор. Засветился маленький светильник в верхней части каморки и, наверное, заработал где-то кулер, потому что пошёл приток воздуха.
– Оранжерея какая-то. А что? Освещённость, приток воздуха, поди, и влажность можно задать, – сказал Лапин. – Может, он тут какого-нибудь детёныша деревьев сохранял… в случае чего.
А Жека, похоже, чувствовал себя прекрасно, не тушевался, чвикал и лениво поклёвывал свою еду.
В этот день было заключено негласное перемирие между кэпом и Пифагором. Кэп оставил клетку с Жекой в общей каюте. Там же остался и Пифагор. Уже перед отбоем кэп сказал:
– Завтра попробуем твоего подопечного в поисковой операции. Если отработает хорошо, включим в список оборудования.
– Аккумулятор у него слабенький, надолго не хватит, – обрадовался Крапивин и добавил, возмутившись: – Пифагор – не оборудование!
– Поставим новый, на складе есть, – проворчал кэп, взглянув хмуро на стоявшее перед ним «Не оборудование» и с ехидцей вопросил: – А что он такое, не просветишь?
– Представитель внеземной цивилизации, – вставил Лапин, видя, что напарник тормозит.
– Представитель, ишь, – протянул кэп.