Татьяна Тихонова – Пифагор, или Вы будете счастливы (страница 2)

– Или да, – отрезал Крапивин, хоть уже и стоял за его спиной и тоже разглядывал на мониторе, на стене, перечень кораблей острова, потому что театр не нашёл.

И ничего похожего не нашёл. При запросе перевода появлялись обычные обозначения камбузов, кают, госпиталей, мастерских, анабиозных отсеков. Оставалось надеяться, что в восточном секторе (единственные имевшиеся внятные координаты) они на него обязательно набредут. У Зака не было смысла спрашивать, он и языка-то не понимал и думал как-то странно, будто от фонаря. Ты ему: «Как дела, Зак», а он: «Когда идёт дождь, разъедает обшивку». У них на Крэте идут иногда кислотные дожди, когда ветер с моря. Но его никто не спрашивал про погоду на Крэте.

Крапивин не очень представлял, что назвали «похожим на театр», и зачем он здесь, рядом с уснувшими навсегда людьми. Капитан сказал лишь: «Не знаю, тут боишься, как бы Зак что-нибудь с корабля себе на запчасти не увел. В анабиозную загляните, они удивительные, а на большее времени не хватит, да и вряд ли захочется, могила это, огромная могила».

Поэтому они просто сфотографировали схему на всякий случай, чтобы не заблудиться.

В ближайшую анабиозную подались первым делом. Пылили на самоходке Зака по сумрачным переходам. Плывшие впереди два смешных фонарика выхватывали очень высокие потолки, усеянные чёрными бугорками, наверное, местными давно погасшими светильниками. Коридоры закручивались спиралью вокруг капитанской рубки, в которой давным-давно не ступала ни нога, ни какая другая конечность. Только мягкие стрекозиные лопасти самоходок иногда скользили по-над полом, не оставляя следов, еле взлохмачивая за собой пыль.

В анабиозной Крапивина ненадолго хватило, вылетел оттуда пулей. «Зачем пошёл?! – злился он на себя. Голые тела, спящие люди, не похожие на людей отсутствием голов и шей. – А кто тебе сказал, что все должны быть похожи на тебя?»

Это оказалось похожим на оранжерею. Люди-цветы, люди-деревья? Тонкие и хрупкие, как былинки, мощные и огромного роста будто дубы, высокие и вьющиеся, они стояли в колбах, полных застывшего льда. Колбы кое-где полопались. Лица виднелись на уровне двух третей роста, руки тонкопалы, а ноги длинны. Они были необычны и мертвы.

Уехали оттуда быстро, проскакали наскоро по пяти кораблям, не заглядывая в анабиозные. Непривычный чужой быт уже казался самонадеянно понятным, ведь было представление о том, как выглядит хозяин, и что хозяин по большей части спал, значит, следов его здесь почти и нет. Что он трёхметрового роста, безголов, рукаст и точно не дурак, если сумел создать такую прорву машин и даже попытался перехитрить древнюю несговорчивую каргу-судьбу.

Жуть брала от этого места, что и говорить, но почему-то казалось, что где-то там есть отсек, в котором можно узнать, что случилось со всеми ними. И Крапивин с Лапиным настырно пробирались на восточную окраину безжизненного острова, к странному помещению с непонятным переводом «дорога».

Было уже совсем рукой подать, если судить по схеме. Вымотали эти пустые переходы, коридоры, умершие корабли. И хоть фанат был Лапин по части звездолётов и всяких машин, но не выдержал.

– Хватит, – буркнул он, потоптавшись вяло на капитанском мостике очередного эсминца. – Давай здесь срежем?

– Давай, – согласился Крапивин.

Проскочили по трём эсминцам, по одному дозорному. Миниатюрная машина, тонкая и высокая будто игла. Прошли её в поперечнике и выскочили опять в переход.

– Где-то близко, если верить схеме, – сказал Лапин.

– Н-да. На этой машине.

Кружили ещё минут двадцать. Наконец лабиринт разошёлся вширь и ввысь. Вылетев на середину, притормозили, зависнув в воздухе. Путешествующие светильники мельтешили, старательно разгоняя темноту. Но края помещения терялись во мраке, клубилась в снопах света пыль. Самоходка работала еле слышно. От этого тишина вокруг казалась ещё глуше.

Вдруг словно пролетел шорох.

Лапин чертыхнулся. Слева стена разошлась.

Поплыли фигуры призрачных безголовых людей: высоких, маленьких, коротеньких, разных. Много. Прорисовывались постепенно силуэты кораблей в темноте, сетка, может быть, лётного поля под ногами. Становились видны лица, штрихами, пятнами, может, не хватало энергии машине, выдыхалась она, очертания были смутными, всполохи цвета иногда вспыхивали и тут же гасли. Чёрно-белое кино. Люди и машины. Нескончаемый поток, глаза, глаза, они были какие-то треугольные и светлые. Идущие надвигались, проходили через Крапивина, через Лапина. Люди ушли, поехали тележки, похожие на контейнеры. В тележках сидели роботы, одинаковые, глазастые, похожие на поленца дров, ручки-паучки, сложенные на острых коленках. Вот площадь опустела. Отдалилась. Уменьшилась. Ещё и ещё. Сотни кораблей срывались вверх. Ушли и они. Наступило затишье. Было страшно за них, за всех, хоть и не было никого из них уже в живых. Планета зелёная и обычная плыла над грязным белёсым полом. Но уже в следующее мгновение будто камень бросили в неё. Астероид? Пять неровных обломков закружилось вместо зелёной планеты. Каждый на своей орбите. Это беда, просто такое вот несчастье. А люди смотрели с кораблей, как гибнет их дом. А может, они уже спали, надеясь счастливо пережить ненастье и вернуться…

Свет из стены погас.

Гнетущая темнота опять повисла в углах огромного помещения, в открытых арочных проходах направо и налево.

– Роботы, смотри! – голос Лапина гулко прокатился в тишине. – Сломанные?

В арке, второй от них, было какое-то столпотворение роботов. Лучи двух фонариков мельтешили над пыльными серыми головами. Точно – те самые, которые ехали в тележках. Ростом они были по локоть. Ровные как поленца, но у одного руки без пальцев, у другого – сломанные ноги, у третьего – выбитый глаз, вмятины на корпусе. Некоторые входили сюда и не дотягивали, застревали в арке. А иначе бы их и не заметить, темнота непроглядная везде. Светильники выхватывали лишь то, что оказывалось прямо под ними. У одного робота, рядом стоявшего, уставившись в стену, была вывихнута за спину рука. Крапивин машинально взял и вставил её на место, задумчиво погладил робота по голове, поискал управление, попереключал. Такие штуки, рабочие лошадки, не должны быть очень уж сложны. Чем чёрт не шутит… И правда робот вдруг тихо зажужжал. Повернулся и пошёл. Пошёл! Вдоль по коридору. В темноту.

Лапин с Крапивиным сорвались за ним. Их топот дробью катился по непуганой этой тишине. Робот шёл и шёл. Свернул. Остановился перед стеной. Что-то сказал, стена отъехала, и робот вошёл. Стало не по себе – тут были дети. Анабиозные люльки тянулись рядами. Робот пошёл по проходам. И застрял, согнув правую руку в локте, повернув всё туловище градусов на пятьдесят.

– Застрял, бедняга, – пробормотал Лапин.

Крапивин схватил робота и выскочил из помещения. Надо уходить…

Но что-то держало, хотелось хоть что-то сделать, зажечь свет, кому-то помочь, хоть роботов этих включить… И мысль замерзала на этом самом месте от жуткого ощущения, что надо уходить. Однако их будто пригвоздило к кладбищу роботов, эта ожившая машинка, её шаги теперь казались будто вздохом огромного корабля.

Вернувшись, они долго отыскивали у кого руку, у кого ногу, – самое простое, что можно было отремонтировать наскоро. Роботы деловито разворачивались, уходили в темноту, порой в разные стороны, но через несколько шагов останавливались, замирали…

Позвонил кэп.

Крапивин с Лапиным уставились на свой отряд. Целый отряд так и не оживших железных человечков. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь найдёт сердце этой махины, запустит его, эти человечки пойдут по своим делам, будут нужными кому-то…

И они улетели. А того, самого первого, робота Крапивин забрал.

Назвал его почему-то Пифагором, похоже из-за его треугольных глаз. Прикрутил к нему на спину аккумулятор миниатюрный. И запускал иногда. Пифагор смотрел некоторое время, что-то говорил, потом ощетинивался удивительной формы скребками и щётками и принимался чистить пол. Опять говорил. Ругался, наверное. Крапивин отвечал ему:

– Я бы тоже ругался. Ты прав, друг, грязно, наверное, а мне кажется, что чисто. Ведь тут только что бортовой робот прошёлся.

Рассмеётся, а Пифагор опять за своё.

А сегодня он притащил канарейку капитана – Жеку. Кто его знает почему, но встал перед клеткой и стоял как вкопанный, глаз не мог отвести. Жека прыгает, чирикает, коленца выводит наскоро да бросает, не хочет петь. Пифагор и про Крапивина, и про грязный, выдраенный им на сто раз, пол забыл. Потащил Жеку из клетки.

Бедная птица чуть инфаркт, похоже, не схватила, когда он взял её в руку. Разинула клюв и замолчала.

Восемь тонких пальцев Пифагора оплели Жеку.

«Всё, конец Жеке, что делать-то?! – подумал Крапивин. – Придавит сейчас».

Вот кэп тяжело протопал и остановился за спиной. Сопит возмущённо, ждёт. Чертыхается, но ждёт.

Видно было, что Пифагор держит слегка, совсем чуть сжимая птаху, почти бережно. Что такое бережно для Пифагора?

Крапивин протянул руку, показал на встрёпанную голову Жеки и сказал коротко:

– Отдай.

«Ну должен такой робот слушаться хозяина! А за хозяина он меня посчитал, раз убираться взялся у меня же в каюте. Или нет?»

Все замерли, стоят, ждут.

Треугольные глаза тихо кружат, глядя то на Крапивина, то на Жеку.