Татьяна Тэя – Девочка Грома. Любовь – ненависть (страница 6)
Мне не по себе. Чего он ждёт? Что брошусь на него с объятьями, поцелуями и глубокой благодарностью за спасение?
Я чувствую благодарность, но как реагировать на его поступок не знаю. Потому что боюсь показаться ещё более наивной дурочкой, чем есть.
Кто знает, что у Грома на уме? Я вот точно не знаю.
Не потребует ли он оплаты за свою лояльность?
– Ну… эм… я пойду? – смотрю на Юру неуверенно.
Он будто размышляет, отпускать меня или нет. Наконец, выдаёт:
– Завтра приеду, поговорим. Сейчас уже поздно, да и дрожишь ты вся. А чего дрожишь-то? Ничего же не случилось.
– Угу.
– По крайней мере, пока, – добавляет следом.
И это меня добивает. Что значит пока?
Гром по-прежнему меня изучает. Тёмный взгляд неторопливо проходится от макушки до груди, там задерживается, затем скользит ниже. Прямо до острых коленок и снова уехавшей вверх по бёдрам мини-юбки резинки.
Мне хочется прикрыться. И дрожать не хочется.
Взгляд какой-то откровенно раздевающий у Громова. Это лишний раз напоминает, что расслабляться рядом с ним не стоит.
– Так, так, так, – тянет он, – кажется тут кто-то до сих пор невинный воробушек. Что не нашла никого, кому целку подарить? Я, кстати, люблю подарки. Это на случай, если думаешь насчёт благодарности.
Застываю. Вот зачем он так: портит всё впечатление своей грубостью!
С губ Грома срывается хриплый смешок.
– А ты не расслабляйся. И со мной рядом тоже. Никому нельзя доверять, принцесса Илона. Даже очень хорошие люди предают. Даже добрые подруги продают. Как ты в этом убедилась.
– С каких пор ты поэт? – грублю, чтобы скрыть неуверенность. – В рифму изъясняешься?
– Бэлин… ну ты даже говоришь, как училка. Тебе мозги в твоём педе не проели?
Он внезапно наклоняется ко мне, заслоняя весь окружающий мир. Мой взгляд устремлён на его шею, где бьётся вена. Я ощущаю этот бешенный пульс всем телом. Что-то во мне, что-то животное, что-то запретное отзывается на притяжение Громова.
– Помни. Даже спасители требуют оплаты. – Его губы плотно прижимаются к моему уху, чтобы прошептать: – И я когда-нибудь её с тебя потребую, воробушек.
Он отпускает меня из-под власти собственной энергетики. А я дрожу.
Громов же спокоен, ленив и расслаблен.
– Если подруга твоя объявится, гони в шею и ссылайся на меня, – даёт последние ЦУ.
– Да уж… подруга, – вздыхаю, думая, как я могла так ошибаться в Ляле.
Хотя она мне с самого начала странноватой показалась. Как-то мы возвращались на метро, так она меня за грудь прихватила на эскалаторе с какой-то похабной шуточкой. Ни одна из моих подружек себе такого не позволяла, а мне бы просто в голову не пришло так с кем-то сделать. Но я всё списала на её лёгкий характер и пошловатый взгляд на жизнь. А стоило бы напрячься.
Звание доверчивая овца года уходит мне без вариантов.
– Сам-то ты там как оказался? – решаюсь задать вопрос, который мучает меня уже какое-то время.
– Позвали.
– И часто тебя… в подобные места зовут?
– Случается.
– Так ты, Громов, теперь с бандюками тусишь?
– У меня в знакомых, скажем так, разные люди имеются.
– Понятно.
Хочу отвернуться, но Юрка опять хватает меня за подбородок двумя пальцами. Я замираю, не понимая, что он собирается делать.
Атмосфера в салоне внезапно накаляется. Собственное дыхание становится слишком громким. Единственное, что вижу – губы Громова, которые что-то мне говорят.
Боже… сколько времени я сходила по нему с ума! Как хотела, чтобы он меня заметил. Не как соседскую девчонку, а как женщину. И вот.
Подушечка его пальца мягко касается уголка моих губ, и я, наконец, слышу короткое:
– Прикусила.
Язык выныривает изо рта, слизывая солёную капельку крови. Видимо, я действительно от напряжения так сильно впилась зубами в губу, что та лопнула.
Громов убирает руку, но взгляд не отводит. Но его густые ресницы скрывают от меня выражение глаз, так что я без понятия, о чём он думает.
Может, о чём-то запретном?
Дышу чаще…
Приходит шальная мысль, а что если… а что если и не придётся нам любовников изображать? Что если…
Но как приходит, так она и уходит.
Погода, как говорят, меняется. И настроение Грома. Он словно потерял ко мне всякий интерес. Кажется, я рискую сдохнуть от его контрастов в самое ближайшее время.
Он отодвигается, кашляет в кулак и первым выходит из машины.
Ступни протестуют, когда я встаю следом. Высокие каблуки, будто приспособление для китайских пыток, кажутся мне стеблями бамбука, который специально чей-то изощрённый разум решил врастить в мои пятки.
– Пошли, – подгоняет Громов.
– Сама дойду.
– Не спорь, – отрезает и, беря под локоть, тащит к парадной.
– Хватит! – строго. – Хватит меня таскать, как собачку за поводок. Хватит, Громов!
Делаю резкое движение рукой, вырываясь из его захвата.
Юра улыбается губами, но не глазами, приподнимает брови, как бы соглашаясь и указывает на дверь.
– Давай. До утра с тобой не буду возиться. Двигай булками.
– И не надо со мной возиться, – тараторю, как заведённая, задетая его комментариями. – Я не просила со мной возиться. Спас, благодетель. И на том спасибо. Дальше сама разберусь.
– Ага, видел уже, как эффектно ты умеешь разбираться. Иди-иди, – тыкает в спину, поторапливая.
Благо мне недалеко. Квартира на первом этаже.
Поднимаемся по короткой лестнице в четыре ступени. Дрожащей рукой шарю в сумочке в поисках ключа. Нащупываю металлический штырь для ригельного замка.
– Всё. Я пошла. Пока.
– До завтра, ты хотела сказать? – поправляет.
Открываю дверь и прежде чем шмыгнуть за неё, выдаю:
– Я ничего не хотела.
Плотно закрываю её за собой, только сейчас понимая, что вторая дверь в квартиру – старая деревянная, не заперта.
Почему? А вдруг Ляля с братками уже здесь?