целовал линии моей жизни,
напоминая цыпленка, клюющего с ладони
хлебные крошки.
Если бы можно было уберечь
эту ласку неприкосновенной,
если бы можно было
закапсулировать счастье…
В тот вечер одна простая
и вместе с тем сложная мысль
с жуткой ясностью поразила меня:
ты – первый и единственный мужчина,
в котором я хочу продолжаться,
которого хочу сохранить в вечности.
Помнишь, как ты спросил,
не страшно ли мне,
когда все случилось в первый раз?
Я не боялась,
хотя приложение в телефоне
еще с утра оповестило о том,
что стоило бы.
Три недели берегла себя,
как хрупкий стеклянный шар,
подвешенный на тонкой ветке.
Казалось, что внутри затеплился
крохотный огонек
и любое неверное движение
его может погасить.
А когда шар соскользнул и разбился,
сорвалась вместе с ним
и я.
Помню только выступ на крыше
петербургского дома.
Я перегибаюсь за перила.
Смотрю на проходящих по улице Рубинштейна
редких ночных скитальцев.
Разжимаю пальцы,
и полный до краев бокал
с красным вином летит на асфальт.
Потом ранним утром,
выбредая на рассвете из дымных потемок,
собираю осколки в распахнутую сумочку, как в совок.
Всё липнет.
Всё в бурых подтеках и порезах.
Всё предательски ломко.
Ты тогда ничего не знал.
О том, как я ходила по врачам после неудачного
четвертого раза, пятого, шестого,
просадив на это две зарплаты.
Как, убедившись, что со мной все в порядке,
намеренно разрушала себя
алкоголем и сигаретами
после седьмого, проверяя в действии
метод «от противного».
Как, отослав тебя на кухню за водой сразу после,
молниеносно меняла положение,
подняв ноги к изголовью кровати,
чтобы из меня не вытекло ни капли семени.
Как скрупулезно высчитывала дни
на калькуляторе зачатия,
взяв на учет все наше время.
Как заманивала тебя в постель в нужный момент.
Как ночами гладила себя по животу,
болтая по пустякам с дочкой,
которой уже придумала имя
и всю жизнь наперед.
