Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 551)
– Какую штуку? Миша, брось нож, пожалуйста. Это не поможет.
– Заткнитесь. Слушайте меня. Видите ту штуку? Это газовый гриль.
Мещерский скосил взгляд направо, как приказывал ему двенадцатилетний мальчишка, взявший в заложницы женщину.
Возле кустов стоял открытый гриль для барбекю с прикрепленным небольшим газовым баллоном.
Мещерский поднял взор: гараж, угол дома. Если закричать, позвать на помощь? Но их и так с Клинопоповым – двое взрослых мужчин против двенадцатилетнего подростка. Да и кто явится на зов? Феликс, уложенный в постель сердечным приступом? Гарик, поглощенный упаковкой картин в другом конце огромного дома? Горничная Валентина, чей пылесос в вестибюле гудит так, что голосов не слышно в двух шагах?
– Подойдите, включите. Там автоподжиг, – приказал тоненьким голоском Миша.
Мещерский повиновался. Подошел, повернул вентиль. Спираль вспыхнула голубым пламенем.
– Я включил, – сказал он, оборачиваясь. – Миша, все это напрасно. Еще можно все исправить. Вспомни, ты ведь и сам пострадал вчера. Ты был на волосок от смерти. Миша, давай поговорим. Почему ты хотел убить малыша?
– Мелкий мне надоел, – сказал Миша совершенно бесстрастно.
Он стоял за креслом, вцепившись в волосы Евдокиии Жавелевой, – невысокий, щуплый для своих двенадцати лет, но очень решительный. С холодным взглядом – недетским, о, совсем недетским. С ножом, испачканным землей, который он все сильнее прижимал к шее своей жертвы. Загорелую кожу Евдокии прочертили темные струйки крови. Она боялась шелохнуться, боялась дышать, запрокинув голову, вытаращив глаза.
– Вы мне все надоели. А мелкий особенно, – произнес Миша очень четко. – С тех пор, как он здесь появился, жизни не стало. Как и с вами, алкашами-мажорами. Но вы уедете, уберетесь, а он – нет. Тут все было для него, все вокруг него вертелись. Ему все здесь принадлежит, потому что он наследник. Мажор по рождению. А он никто, мутант из пробирки! – яростно выкрикнул рыжий мальчик. – Чудовище, монстр, его из живота у тетки вырезали и сюда привезли! Я по телику слышал, в таких, как он – дьявол! Он мутант-суррогатник! А все вокруг него на цыпочках… А я никто для них. Ничего, все равно сдохнет там, в больнице!
Мещерский прикидывал: что делать? Броситься к нему сейчас? Выбить нож, ударить? Но это же ребенок… Это маленький мальчик… Мальчик, ослепленный ненавистью, с ножом. Если он в панике и ярости проткнет Евдокии сонную артерию или всадит нож в горло, ее будет уже не спасти.
– Вернитесь на клумбу, – холодно приказал Миша. – Возьмите, принесите и бросьте в огонь. Сожгите, чтобы я видел.
– Миша, это не поможет, – повторил Мещерский. – Я видел перчатки и мешок. Эти двое сейчас тоже их увидят – это улики.
– Пойдите, принесите, бросьте в огонь, – повторил Миша на полтона выше. Несмотря на свою внешнюю холодность, он был близок к истерике. – Когда все сгорит, останутся только слова. Ваше слово – против моего. Я маленький. Меня даже судить нельзя по возрасту. Мне ничего не будет.
– Миша, слова тоже имеют вес.
– Делайте, что я говорю. – Миша еще сильнее оттянул голову Евдокии назад за волосы. – Думаете, я шучу? Думаете, я просто так прикалываюсь? Вот, смотрите. Не сожжете все на гриле, я ее зарежу!
Он сделал рукой быстрое движение. И лезвие ножа рассекло кожу Евдокии от уха к горлу. Хлынула кровь. Евдокия придушенно взвизгнула и застонала от боли и ужаса.
Мещерский был готов вернуться на клумбу, взять перчатки и мешок и сделать так, как приказывал ему малолетний убийца.
Но тут произошло то, чего никто не ожидал.
Низкий столик с грохотом отлетел в сторону. Бутылки из-под шампанского и ведерко, полное льда, шмякнулись на плитку, разбились. Артемий Клинопопов, на которого визг раненой Евдокии подействовал как удар хлыста, взвился со своего места и – не заботясь о последствиях, не колеблясь, не жалея ничего и никого – ринулся к Мише Касаткину.
Он ударил его со всей силы ногой в живот.
Это было жуткое зрелище – взрослый мужик остервенело бьет…
Но никому из присутствующих в патио в этот момент было невдомек, что удары наносит не взрослый солидный мужчина, а маленький, злой на весь мир Артюша Клинопопов, мстящий своему школьному обидчику Чуче снова и снова… снова и снова…
Миша упал на спину, нож все еще был в его руке, но Евдокию он не задел. Он не смог даже согнуться от боли, потому что Артемий Клинопопов был уже рядом и бил его ногами в диком, восторженном исступлении.
– Щенок! Недомерок! Не смей ее трогать!!!
Он ударил мальчика в бок и потом разбил ему лицо носком ботинка. И в этот момент Мещерский, опомнившись, налетел на него и сбил с ног.
Миша скрючился на выложенном плиткой полу патио возле газового гриля, что полыхал голубым огнем.
Нож свой он так и не выпустил из рук. А сжимал все крепче, пока не потерял сознание.
К ним уже бежали со стороны дома.
Мещерский в тот миг даже не мог определить, кто бежит. Гарик, горничные или
У него было темно в глазах.
Глава 47
Маленький аякс и взрослые
Маленький Аякс вышел из комы в шесть утра на следующий день после того, как…
В общем, после того, как все
Он открыл глаза и сначала увидел просто свет, потом радугу света. Затем что-то запищало над головой – это среагировал аппарат, считывающий жизненные показатели. Потом все стало белым, и появился – нечетко, призрачно – незнакомый дедушка в белом халате. То был врач – светило НИИ детской хирургии. В реанимации все засуетились: очнулся, очнулся!
Маленькому Аяксу показалось, что он просто проснулся после долгого сна. Он не помнил ничего плохого, что с ним случилось. Только вот сны были какие-то странные. И в горле что-то сипело при каждом вдохе. После операции на гортани в горло малышу вставили трубку, и она пока еще оставалась на месте.
Маленький Аякс пошевелил ручкой. Врач-светило тут же проверил реакцию – провел рукояткой молоточка по тыльной стороне этой крохотной детской ручки, коснулся ладошки. И пальчики затрепетали от щекотки, слабо сомкнулись, стараясь ухватить рукоятку.
Поймал, поймал!
Катя узнала эту новость от полковника Гущина, звонившего в НИИ детской хирургии. Извещая, что «малец очнулся», полковник Гущин как-то странно помаргивал, словно в глаз ему что-то попало, и он стеснялся при Кате вытереть набежавшую слезу – ну, конечно же, следствие невидимой соринки.
Короче, идиллия… Полковник Гущин «как-то весь просто офонарел», как он сам признавался, после известий о финале истории в доме-дворце. Катя не хотела его особо донимать или досаждать ему в такой деликатный момент профессионального самобичевания.
Криминалистическая экспертиза обнаружила на резиновых перчатках внутри следы ДНК Миши Касаткина. А снаружи следы ДНК малолетнего Аякса Санина, фрагменты его слюны. На мешке для обуви экспертиза обнаружила следы талька от резиновых перчаток.
– Касаткин сказал, что сначала хотел надеть на голову малышу мешок из-под обуви и удавить его тесемками, – рассказывал Гущину и Кате следователь, который в присутствии педагога допрашивал несовершеннолетнего. – Но когда ночью пришел в детскую, он побоялся разбудить малыша – голова его утонула в подушке, и надеть мешок на голову было затруднительно. Тогда он руками в перчатках схватил его за лицо, зажимая рот и нос, удушая таким способом. Но малыш проснулся, кричать он не мог, но крутил головой, еще не понимая со сна, что происходит. И Миша Касаткин, боясь, что вот-вот он вырвется, схватил подушку и накрыл его ею, предварительно накрыв верх подушки мешком для обуви, чтобы не оставлять следов, когда всем телом наваливался на эту подушку. Но, видимо, в тот момент, когда он разжал хватку рук в перчатках и потянулся за этой самой подушкой, маленькому Аяксу удалось повернуть голову. Это его и спасло от асфиксии. Он отделался переломами. Душитель – непрофессионал, к тому же сам двенадцатилетний ребенок.
– Если бы у нас на момент осмотра был труп мальчика, – невесело возразил на это полковник Гущин, – то эксперты сразу бы обнаружили следы талька от резиновых перчаток на коже малыша – на щеках и вкруг губ, след хватки душителя. А мальчик подавал признаки жизни. Больница, вертолет, клиника – там сразу на операционный стол. Эксперты его не осматривали, да и не могли осмотреть в такой ситуации. Поэтому с картиной механизма убийства мы на тот момент ошиблись, решили, что душитель использовал лишь подушку.
Полковник Гущин словно утешал сам себя.
А Катя думала – много и часто об этих детях. И о маленьком, и о том, кто постарше.
Миша Касаткин, строго, беспощадно судивший взрослых за их поступки и слабости… Свою ненависть и злость он выместил на самом маленьком и беззащитном.
Она вспомнила свой вопрос: ну вот мы поймаем убийцу – и что с ним сделаем?
Что мы, взрослые, с ним сделаем?
Она думала о том, какие чувства сейчас испытывает Феликс. Сожалеет ли он о том, что спас Мишу Касаткина?
А что пришлось пережить Сережке Мещерскому?
И еще она думала о том, что… все-таки и в самом конце от нее скрыта какая-то часть этой истории. Возможно, самый изначальный фрагмент. Что считать реальностью, а что не в меру разыгравшейся фантазией? Что было на самом деле, а что мерещилось, когда она падала от усталости и не находила себе места от тревоги?