Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 553)

Она представила себе, как берет свою срезанную кожу и запихивает целиком кусок в рот и начинает жевать, давясь и плача. И глотает. Потому что жертва в этом ритуале – собственная кровь и плоть, которую надо срезать и съесть, умоляя Того, хрен его знает кого, сделать так, как она желает.

Едва лишь вспомнив все это, Юлия Смола ощутила тошноту. Ее вывернуло прямо на кухонную стойку рядом с комбайном, и телеоператоры это сняли. Конечно, тут же все застопорилось, все закричали. Прибежала уборщица с моющим средством и тряпкой. Юлия отговорилась кишечной инфекцией – мол, с утра чувствовала себя нехорошо. Она попросила получасовой перерыв в съемках – мол, посидит, выпьет минералки, и ей полегчает.

Но когда через полчаса съемки возобновились, все повторилось.

Ее отправили домой, посоветовали обратиться к врачу. Она взяла больничный. Ей все казалось – это действительно какая-то кишечная инфекция.

Она промаялась на больничном полторы недели, вышла на работу на ВГТРК, съемки передачи «Смола на кухне» возобновились и…

Все повторилось.

Ее вырвало снова прямо на кухонный стол. Она снова представила себе свою жертву – срезание, поедание, проглатывание…

И так без конца.

На телевидении не церемонятся. Юлию вызвал к себе шеф-редактор канала и объявил, что кулинарное шоу пригласит другую ведущую, а с ней контракт будет расторгнут.

Юлия недолго думала – она решила снова лететь в Рим, к Калибану. Он это сотворил с ней – ему и снять порчу. С некоторыми людьми бесполезно спорить, горбатого могила исправит. Юлия Смола, запутавшаяся в суевериях, относилась именно к ним.

А вот жизнь Артемия Клинопопова сделала резкий кульбит в области «чувств-с». Он не испытывал ни сожалений, ни угрызений, он окунулся, как в омут, с головой в отношения с Дусей – Евдокией Жавелевой.

Таясь от единомышленников, манкируя заседаниями, ловко изворачиваясь, выкраивал он свободные дни и, трепеща и пылая, летел на крыльях любви, несомый в воздухе «Пулковскими авиалиниями», по зову Купидона в Москву!

Они с Дусей разработали целый ритуал встреч. Артемий Клинопопов с гигантским букетом роз в руках вваливался в отель «Балчуг Кампинский», где бронировал номер. Там его уже ждали.

Дверь не заперта. Он поднимался на лифте, заходил в номер, поворачивал ключ в замке и бухался на колени. Дуся-Евдокия встречала его возгласом:

– Мой спаситель! Артюша, дууууууушечка, ах ты мой сладенький! Прилетел!

Она оборачивалась. Облаченная в боди из черного латекса и высокие кожаные ботфорты, она ослепляла Клинопопова сиянием своей атласной кожи. Вскидывала ногу в умопомрачительном па и демонстрировала молнию в области ластовицы. Всегда чуть-чуть приоткрытую, так, чтобы распалить воображение.

– Мой спаситель, – пела она. – Ах ты мой Артюша грозненький!

В руках ее были кнут и пряник. Известная на просторах Инстаграма Госпожа Вертикаль на глазах превращалась в Госпожу Властную Вертикаль. И Клинопопов чувствовал, что шалеет от страсти.

Дуся в латексе фланировала к нему в строгих интерьерах номера дорогого отеля «Балчуг». Первым делом она надевала на Клинопопова строгий собачий ошейник с шипами. Затягивала его и пристегивала поводок. И он на четвереньках влачился за ней, своей госпожой, на поводке, ощущая, что каждое поползновение приближает его к сонму восторгов и наслаждений невиданной силы.

Он предвкушал как Дуся – Госпожа сейчас выдерет его как сидорову козу кнутом, так что зад займется пожаром, а потом накормит из своих нежных ручек сладким пряником. И когда он уже будет в шаге от экстаза, возьмет его неловкую руку в свою, положит на молнию внизу, чтобы он сам открыл, распахнул свои райские кущи.

На этом обычно все и заканчивалось – на телодвижения и фрикции у Клинопопова, молниеносно сраженного пароксизмом оргазма, уже не хватало сил. Но Дуся и не собиралась отдаваться ему.

Они лежали в постели – Клинопопов на теле своей госпожи, уткнувшись носом ей в подмышку. Он ощущал себя на седьмом небе после порки и после того, как «трогал ее». А Дуся ласково и настойчиво спрашивала, сколько денег он ей «кинул на карту». Клинопопов послушно отчитывался финансово – это было тоже частью ритуала подчинения, от которого он сходил с ума. Он лежал на теле женщины, и ему, как в детстве, хотелось материнского молока. Было так покойно, так уютно. В снулый Питер, к единомышленникам-фарисеям, возвращаться не хотелось. С этой мыслью Клинопопов обычно засыпал с блаженной улыбкой на устах.

В банке «Глобал капитал» Роберт Данилевский готовил крупную финансовую сделку с Феликсом Саниным по покупке антиквариата, дневников путешественника Вяземского и картин Юлиуса фон Клевера. Юристы с обеих сторон пришли к консенсусу по поводу цены.

Так что вся эта канитель…

Вся эта взрослая канитель – порой абсурдная, порой суетная, порой смешная, нелепая, постыдная, а порой воистину страшная – не долетала до палаты НИИ детской хирургии, где маленький Аякс жил своей жизнью после того, как побывал на том свете.

Или в прихожей того света – если ко́му рассматривать как некий вестибюль, прихожую перед печальными апартаментами тьмы без конца и без края.

Просыпаясь утром, он видел каждый раз тех, кого любил. Рядом с кроваткой на стуле сидел папа. За спиной папы маячил дядя Гарик и сразу же начинал его смешить. Папа держал Аякса за ручку и говорил без умолку. Приходила сиделка – Гарик тут же начинал с ней спорить, Феликс тоже спорил, убеждая, что они все сделают для сына сами. Из-за трубки в горле маленький Аякс еще не мог разговаривать с ними. Но он улыбался, и отцы готовы были умереть – оба, не раздумывая, за одну эту его улыбку.

Порой маленький Аякс думал – больница ведь всегда располагает к раздумьям о жизни – так вот, он думал: а почему у него нет мамы? Когда на его второй день рождения в прошлом году на сверкающих машинах к ним приезжали гости с детьми, у всех мальчиков и девочек – ровесников Аякса мамы существовали – веселые молодые блондинки, похожие на принцесс и сказочных фей.

Аякс думал, что когда сможет снова говорить, то непременно спросит об этом у папы.

Ему очень хотелось домой – туда, где зеленые рощи, где луга в летних цветах. Где Истринское водохранилище подобно морю.

Где пейзаж так красив, что в это трудно поверить.

Где чудовищам просто нет места в силу того, что их на этом мирном пейзаже просто не нарисовали.

Где нет никаких белых павлинов…

Лишь белые бабочки… Их так легко создать на фоне небесной синевы, набрав на кончик невидимой кисти капельку невидимых белил.

Татьяна Юрьевна Степанова

Грехи и мифы Патриарших прудов

Глава 1

Пять органов чувств — минус все

Доктор сказал, что помочь стимулировать память помогут пять органов чувств.

Я загибаю пальцы: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. Доктор особо выделил обоняние и слух. Начал задавать настойчивые вопросы. Что я слышала в тот момент? Какие звуки витали вокруг меня? Он говорил — не могло быть так, чтобы не существовало никаких звуков, так не бывает. Окружающая нас действительность не терпит тишины. Абсолютной тишины вообще никогда не бывает. Что вы слышали? Шум транспорта? Голоса? Может, кто-то кого-то звал? Пусть не близко, не рядом, а вдалеке? Шум ветра? Щебет птиц? Шорохи? Шуршание? Сирену полицейских машин и «Скорой»? Шум воды, льющейся из крана? Скрежет металла? Скрип половиц? Хлопанье дверей? Стук?

Я сказала, что не слышала ничего. И не слышу до сих пор. То есть слух мой не пострадал, и доктор это отлично знает. Я слышу хорошо, когда он спрашивает меня. И слышу все остальное. Но в памяти моей я не слышу ничего. Абсолютная тишина есть, она существует. Доктор не прав. Абсолютная тишина — как вата, как войлок окутывает меня, едва лишь я пытаюсь вспомнить.

Обоняние… И снова доктор очень настойчив. Он снова призывает меня сосредоточиться и вспомнить — чем пахло?

Ничем, милый доктор.

Очень интеллигентный, весьма воспитанный, с хорошими манерами, с отлично поставленным голосом, излучающий сочувствие и участие — добрый доктор-мозгоправ. Психотерапевт, приглашенный матерью по совету знакомых из «ее круга общения».

Он снова задает свои настойчивые вопросы, перечисляя — чем пахло тогда? Приятным, неприятным?

Запах травы? Хвои? Цветов? Влажной листвы? Это же было лето — теплое дождливое лето. Может быть, пахло бензином? Гарью? Асфальтом? Деревом? Железом?

Духами? Одеколоном? Потом? Табаком?

Он не продолжает. Он ждет, склонив голову набок, что я отвечу. Я говорю за него, заканчивая список плохих запахов. Спермой? Мочой? Дерьмом? Блевотиной?

Ничем, ничем не пахло.

Нос мой словно заложило.

Я и до сих пор чувствую запахи, лишь поднося пахучий предмет совсем близко к ноздрям.

А тогда вокруг меня пахло ничем.

Доктор не упоминает запаха крови. Не упоминаю его и я.

Хотя, говорят, крови было много.

Но я не помню.

Никаких запахов я не ощущала. Я не помню запахов. И когда чувствую их сейчас — никаких ассоциаций. Никаких воспоминаний.

Память моя пуста.

Зрение как стимул вообще отпадает. Мне показывали фотографии той дороги в лесу. Приходили в больницу люди из полиции. И показывали мне фотографии, снятые уже после того…

Ну, после всего…

Говорили — взгляните, может, вспомните что-то? Вы ведь там шли.

Я шла?

Там?!

Осязание… С этим сложнее. Потому что я…