Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 550)
Полковник Гущин выслушал и поблагодарил Мытищи за проделанную работу.
Катя подумала: вот и еще один фрагмент этого дела встал на свое место. По крайней мере, теперь они могут назвать имя убийцы Софьи Волковой ее дочери Валентине и ее сестре Вере Бобылевой. И сказать им, что это и правда было ограбление в подъезде и что убийца-грабитель расплатился за свое зло сполна еще тогда, двадцать лет назад.
Сергей Мещерский вышел на улицу, посмотрел на белый фасад дома, так похожий на фасад итальянского палаццо, и решил не бродить по солнцепеку, потому что становилось все жарче, а поискать себе место в тени.
Он хотел посидеть в патио, где в этот полуденный час было относительно прохладно. Но патио оказалось оккупировано – оттуда доносилось приглушенное хихиканье, и журчали, как ручей, голоса.
В милом ухоженном дворике, отделанном плиткой, уставленном плетеными креслами, столиками, горшками с яркими цветами, отгороженном от подъездной аллеи шпалерами, по которым буйно и живописно вились ползучие белые розы, благоухающие на жаре так сильно, что даже пчелы облетали их стороной, резвилась и флиртовала парочка жизнелюбов – Евдокия Жавелева и Артемий Клинопопов.
Мещерский заглянул в патио – ну кто бы мог подумать! Эти двое, хотя больше всех прежде и разорялись и требовали немедленного отъезда из дома Феликса, теперь все свои требования словно позабыли и сегодня уж точно никуда из деревни Топь выезжать не планировали.
Евдокия Жавелева в маленьком белом мини-платьице и шлепках от Прада томно раскинулась в плетеном кресле, выставив напоказ свои восхитительные длинные ноги, а напротив нее, через столик, сидел красный, взволнованный и потный Артемий Клинопопов и, сверкая очками, буквально пожирал взглядом эти ноги, и мускулистые ляжки, и маленькую грудь под батистом платья, лишенную лифчика.
На столике возле них стояли две бутылки шампанского – одна уже пустая, вторая в серебряном ведерке, полном колотого льда.
– Артемий Ильич, дууууушечка, – пела Евдокия, разрумянившаяся от жары и шампанского. – Какой вы забавный, какой дерзкий…
– Я сам не свой… Дуся, вы с ума меня сводите… я сам не свой… Дуся, вы такая красавица! – Клинопопов всем телом подавался все ближе и ближе, рука его касалась загорелых икр Евдокии, елозила туда-сюда, лаская, двигаясь все выше, выше. – Дуся, вам ведь за сорок уже?
– Рассердить меня хотите, лысик? Это что за вопрос такой?
– Ни-ни, ни в коем случае… я к тому, что и мне уже под пятьдесят. – Клинопопов затряс головой. – К тому, что это самое, пора… пора гнездо вить.
– Я за такие вопросы могу и наказать вас, дууууушечка, больно наказать. – Евдокия погрозила наманикюренным пальчиком.
– Накажите! Казните меня! От вас… из ваших ручек все приму – любую казнь! – Клинопопов пылал, как лава. – Ох, какая же вы…
– Какая? – смеялась Евдокия. – Какая я? А вот говорят, что у вас в Питере все мужики – как кильки балтийские… маленькие такие, холоооооодненькие, сыыыринькие… мракобесики-недотепики…лууууууузеры невские…
– Я докажу вам, Дуся!
– А дщерью греха меня называли, а?
– Вы лилия благоуханная! Ох, хочу обонять вас, ваш аромат, ваше тело, Дуся…
– Вы же в монастырь собирались, дууууушечка богомольный.
– Какой там монастырь, эх!
Мещерский скрылся среди шпалер, увитых розами, чтобы не мешать им. И когда успели? Надо же! В этом хаосе, в этом страхе, в этом кошмаре. А этим двоим все нипочем. Кто бы мог подумать, а?
Он прошел под аркой из шпалер и очутился в уютном закутке, где стояла пара шезлонгов. Патио было отгорожено от него лишь зарослями роз, но он решил больше не прислушиваться к воркованию Клинопопова – это и смешило, и утомляло. Сел в шезлонг, вытянул ноги, закинул руки за голову.
Солнце припекало. Сквозь заросли он видел угол дома, гараж с заблокированной электроподъемником дверью. Рядом с гаражом под навесом у стены громоздилась плетеная мебель и стояли сложенные зонты от солнца.
Над большой клумбой, где тоже росли вьющиеся белые розы, порхали бабочки-капустницы. Белые, белые, белые бабочки… розы…
Мещерскому показалось, что он закрыл глаза лишь на миг – задремал. И сколько это длилось, он не мог сказать, но это было недолго. Из состояния полудремы его вывел какой-то звук.
Шорох… Шаги… Кто-то был совсем рядом…
Мещерский открыл глаза. Дни, проведенные в этом доме, не пропали даром – он мгновенно встревожился. Это было нечто необъяснимое, подсознательное. Огляделся и… тут же успокоился.
В десяти шагах от него, отделенный лишь кустами белых роз, на клумбе копался Миша Касаткин. Мещерский вспомнил, что как раз вчера перед пропажей мальчика он видел его на этом самом месте – возле клумбы белых роз. А потом начался весь этот кошмар с поисками и задержанием безумного Ивана Фонарева.
Но сейчас рядом с Мишей никого не было. Мещерский удивился, что мальчик так быстро оправился от потрясений и даже вышел погулять. Он сидел на корточках в центре клумбы и сосредоточенно копался в земле под кустом белых роз. Он был весь поглощен работой. Мещерский лениво наблюдал за ним – что он там, сорняки полет, что ли? Нет, он видел, как Миша выкапывает под кустом глубокую ямку. В правой руке его что-то было, он копал сосредоточенно, помогая себе, отгребая левой рукой землю.
Вот он поднялся с корточек, огляделся, глянул на ямку, словно оценивая результаты работы. И юркнул в сторону гаража – туда, где была навалена плетеная мебель и стояли зонты.
И тут Мещерский увидел, что в руке Миши – измазанный землей нож.
Мещерский выпрямился в шезлонге, глядя сквозь зеленую стену кустов. Сомнений никаких: у мальчишки в руках нож с внушительным лезвием, весь перепачканный землей. Этим ножом он и копал ямку на клумбе.
Мещерский хотел встать и подойти к мальчику. Спросить его, что за нож, откуда? Ведь это Иван Фонарев, по предположению полиции, украл нож в офисе на третьем этаже перед тем, как… И картину он порезал ножом. И ножа этого у него не нашли. Он хотел спросить Мишу, но что-то удержало его. Что-то – возможно, шестое чувство – заставило оставаться на месте в шезлонге и наблюдать дальше.
Миша, воровато оглядываясь по сторонам, подбежал к стоявшим у гаража большим сложенным зонтам от солнца.
Он приблизился к зонту бежевого цвета с синей каймой и, поднявшись на цыпочки, сунул руку внутрь, шаря на спицах. Что-то достал, спрятанное в сложенном зонте от солнца.
Мещерский не сводил глаз с мальчика.
Что-то белое в его руках… И еще какая-то тряпка.
Миша со своей добычей направился в сторону клумбы. Когда он вернулся к кустам белых роз, Мещерский смог ясно увидеть, что в руках мальчика.
Белые резиновые перчатки.
И белый замызганный мешок для обуви – из тех, что укладывается в обувные коробки в дорогих магазинах.
Миша скомкал мешок и бросил в яму под кустом белых роз. Он хотел бросить туда и перчатки, но…
– Миша что ты делаешь? – громко, ошарашенно спросил Мещерский, поднимаясь из своего укрытия. Кусты роз – ненадежная преграда.
Рыжий мальчик вздрогнул, словно его ударили. Он впился взглядом в Мещерского.
Этот взгляд…
Мещерский внезапно ощутил, что ему стало холодно, как зимой.
Этот взгляд мальчишки, пойманного с…
– Миша, откуда это у тебя?
Но мальчик не ответил. Он уронил перчатки на клумбу, попятился, словно маленькое, юркое, ловкое животное, и нырнул в кусты.
И почти сразу же со стороны патио раздался испуганный женский визг.
Мещерский, ломая кусты, топча цветы, бросился туда.
Дикое зрелище предстало его взору в патио.
Двенадцатилетний Миша Касаткин стоял позади плетеного кресла, в котором раскинулась Евдокия Жавелева. Он стоял к ней вплотную, схватив левой, грязной от земли рукой за темные волосы, оттягивая ее голову назад и открывая горло. Правой рукой он прижимал к шее Евдокии свой нож – так сильно, что на коже уже выступила кровь.
Напротив Евдокии в кресле застыл, как соляной столб, потрясенный Клинопопов. Все произошло в течение каких-то секунд.
– Ты… Миша… брось нож, – Мещерский задыхался. Он разом растерял все слова.
– Прирежу ее сейчас как свинью, – тихо сказал мальчик, нажимая лезвием на шею своей жертвы все сильнее.
Глаза Евдокии вылезали из орбит, она цеплялась руками за подлокотники.
– Ты с ума сошел. – Мещерский шагнул к нему.
– Стойте на месте! – приказал Миша.
– Это не поможет. Я все видел. Перчатки резиновые… мешок… Ты это использовал, когда хотел убить Аякса, ведь так?
– Никто ничего не докажет. – Миша вцепился в волосы Евдокии. – Видите там эту штуку, справа от вас?