Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 491)
– Что дождь?
– Дождь все равно смоет все следы, – произнес Ларионов хрипло.
– И вы пошли за Мельниковым?
– Я пошел за ним. А в проходе между зданиями, у старого цеха, там же полно битых кирпичей. Я поднял один, тяжелый. Держал его в руке. Мы вышли в Андроньевский проезд – Мельников, а я за ним. Дождь все лил. И тут я… Я догнал его и ударил по голове сзади. Он упал и даже не вскрикнул. Он валялся в луже у моих ног. И я точно ослеп от ярости – там, в пабе, я умолял его чуть ли не на коленях пожалеть меня и отсрочить выплату долга. А он послал меня, унизил, сказал, это бизнес, а в бизнесе без яиц делать нечего. Что у меня нет не только деловой хватки, но и яиц. Так он сказал мне в лицо. А теперь валялся в луже в полной моей власти, и я ударил его ногой в пах. Несколько раз. И потом каблуком. Он не кричал, не стонал. И тут до меня дошло, что он мертв. Что я убил его. Сделал то, что хотел, – убил его. И я, – Виктор Ларионов закрыл лицо руками, – я испугался. Я так испугался! И бросился прочь. Я боялся, что меня кто-нибудь увидит. Я бросился прочь без оглядки. Даже позабыл, что у меня машина в Безымянном оставлена. И вспомнил лишь позже, а дождь все лил. Я шел по какой-то улице, почти бежал. Увидел табличку и понял, что я в двух шагах от нашего Факельного переулка, где квартира Лены, ее родителей. И побежал туда, чтобы укрыться. Я не помню, как добрался до дома на Факельном. Не помню эту чертову старуху-консьержку, я ничего не помню. Я даже не помню, как открыл дверь в нашу квартиру. Меня бил озноб. Я помнил лишь одно: я убил Мельникова, и он теперь там валяется в луже мертвый. Поверьте. Я не собирался специально бросать его под трамвай. Я даже не видел эти рельсы, не обратил на них внимания. Не знаю, сколько времени я провел в квартире. Она пустует, там ремонт. Была уже глубокая ночь, я позвонил жене – увидел на мобильном несколько звонков от нее, она тревожилась, где я. Но я и звонков этих не слышал, я был как в тумане, в забытьи. Я позвонил Лене, она не спала, дико тревожилась. Я сказал, что у меня проблемы. Попросил ее взять такси и приехать в Безымянный, забрать нашу машину и на ней приехать за мной на Факельный. Она так и сделала. Приехала. Увидела, в каком я состоянии. И я не смог ей солгать. Я признался ей, что убил Мельникова. Я не забуду ее взгляд, глаза ее, моей жены… Но она повела себя как жена. Забрала меня с Факельного. Привезла домой. И все эти дни боролась за меня. Она хотела мне помочь, она не виновата. Я один виноват во всем. Я приму все, что присудит мне суд. Потому что я только сейчас понял, что это такое – убить человека. Быть убийцей. Это страшная вещь. Вы скажете, я убил Мельникова из-за денег, из-за своих долгов. Да, но это лишь половина правды. Я боюсь нищеты больше всего на свете. Я жил в нищете в юности. Считал копейки. И знаю, что это такое, и не хочу этого. Мы что-то делали все, работали не покладая рук, вкладывали не только свои деньги, но и наше здоровье, наши мечты, наши силы. Старались что-то улучшить, изменить, даже там, в нашем Безымянном переулке, на этой фабрике мыла. Питали надежды на лучшее. Что вот дети наши будут жить в достатке и комфорте. И что мы получили? Что мы получили сейчас? Новую нищету. Все загибается, бизнес разоряется, все разоряется, мы разоряемся. Мы снова у разбитого корыта.
Катя не стала присутствовать на очных ставках между Ларионовым и консьержкой, между ним и его женой Еленой. Между Еленой и консьержкой.
Когда Елену вели на эту очную ставку, она обернулась к Кате и сказала вполне спокойно:
– Что вы наделали! Лучше бы я убила ее. Лучше бы вы позволили мне это. У нас ведь дети. Как теперь они без нас?
Катя потом все думала над этой фразой, чудовищной в своей простоте, логике и противоречии.
Впрочем, в Безымянном переулке и вокруг него все чудовищно и противоречиво.
Следователь допрашивал и Катю – очень обстоятельно, и она еле шевелила разбитыми губами. Лицо ее заплывало багровыми синяками. Нос распух так, что походил на картошку.
После допроса Мещерский и Лужков повезли ее в ближайшую частную клинику – на Таганке, у театра, – и терпеливо ждали, когда врач-травматолог осмотрит ее и сделает рентген лицевых костей. Перелома носа, к счастью, не оказалось. А насчет синяков и ссадин врач сказал: терпите, заживут. И прописал мазь и примочки.
Мещерский и Лужков повезли Катю домой, на Фрунзенскую набережную. Оба все никак не могли прийти в себя. Но потом оклемались и начали с жаром обсуждать и комментировать случившееся.
– Травмы половых органов Мельникова, оказывается, объясняются просто, – заметил Лужков. – Мы столько версий накидали, а это было как в обычной мужской драке. Только это была не драка. А убийство. Хотя и не спланированное заранее и не хладнокровное. Спонтанное, совершенное одновременно из корыстных побуждений и в порыве гнева. И с элементами символической кастрации, как расплатой за нанесенную Ларионову обиду.
– А его жена Елена знала, что ее муж убийца, и делала все, чтобы его спасти, – сказал Мещерский. – Когда вы, Дима, начали на него наседать, прямо обвиняя в преступлении, Елена испугалась, что он не выдержит и во всем признается. И она пошла на беспрецедентный шаг – решила рассказать о темной тайне их детства, о похищении Лизы Апостоловой, о подростковой жестокости, спровоцированной рассказами об ужасных событиях, происшедших на мыловаренной фабрике, в которых участвовала семья Алисы Астаховой. Елена таким образом пыталась пустить следствие по ложному пути и показать, что самый веский мотив для убийства Мельникова – из-за старого преступления, совершенного в детстве, – был именно у Алисы. Елена знала, что секретарша Мельникова Светлана поддержит ее из любви к Мельникову и желания отомстить Алисе. Тем более, она по секрету рассказала Елене, что Мельников в тот вечер приходил к Алисе, и она крупно поссорилась с ним именно из-за боязни, что он по слабости характера предаст огласке историю с похищением и издевательствами над больной девочкой. Стремясь выгородить мужа и как можно сильнее запутать Алису в наших подозрениях, Елена Ларионова не пощадила и себя – рассказала и о своей роли в похищении Лизы, даже шрам от ее старого укуса нам показала.
– И следователю тоже показывала, – подтвердил Лужков. – И показания дала весьма подробные. Думала, это сработает. Но сегодня она вдруг поняла после нашего разговора, что Алису все равно без прямых улик могут отпустить. А раз отпустят, начнут снова копать. И рано или поздно заинтересуются опять ее мужем. И могут прийти в Факельный переулок и допросить консьержку Желткову, которая точно знает, что ту ночь Виктор Ларионов провел вовсе не дома в Новогирееве с семьей и детьми, как клялся нам. А весь мокрый, пешком, под дождем, спустя час после того, как был убит Мельников, явился в квартиру в Факельном, почти невменяемый. А еще через час с небольшим туда за ним на машине приехала она, Елена, и они покинули Факельный вместе. Понимаете, Виктор Ларионов говорит правду, что убийства своего компаньона Мельникова он не планировал – все произошло в гневе, спонтанно, по стечению обстоятельств. И дальше это стечение обстоятельств работало против него. Эта старуха-консьержка – невольный свидетель. Когда Елена поняла, что ее задумка с Алисой не удалась, она так же спонтанно, на одном вдохе, решила: надо немедленно устранить консьержку, пока на нее не вышла полиция. И она не придумала ничего лучше, как сделать из пояса своего плаща удавку. Оба раза – подручные средства: ее муж поднял камень у старого цеха, она использовала пояс. И если бы не вы, Катя, то…
Катя ничего не ответила. Лицо болело – какие разговоры? Они подъехали к ее дому. И повели ее чуть ли не под руки в квартиру. А она мечтала, чтобы они поскорее отчалили со своей болтовней, оставили ее в покое.
И можно было бы горько поплакать.
Не только от боли и синяков.
А еще и обо всем, что случилось.
Обо всех.
О Безымянном переулке.
Плакать одной, зализывая раны, забившись в нору.
Глава 50
Дождь
Но слезами делу не поможешь.
Прошла неделя. Отпуск Кати закончился, и она взяла больничный, синяки на лице заживали медленно.
Время своего добровольного уединения она решила посвятить тому, чтобы описать все события Безымянного переулка. И знала, что это не будет очерк для охочей до сенсаций газетенки, как она думала сначала. Но когда она садилась за ноутбук, ей каждый раз казалось, что она еще не осмыслила все происшедшее целиком. Что надо еще подумать.
Оплакивать и горевать легче, чем сочинять. Но Катя знала: рано или поздно она напишет историю Безымянного переулка, сотканную из множества историй. Может быть, потом, зимой, когда кончатся осенние дожди.
Сергей Мещерский приезжал через день, привозил продукты, много сладостей. Сама Катя с таким лицом по магазинам не ходила. Часто с ним наведывался и Дмитрий Лужков. Однако каждый раз оставался в машине во дворе, пока Мещерский поднимался с пакетами и сумками в Катину квартиру. Катя спрашивала: что за чушь? Почему он не идет с тобой?
Мещерский отвечал: я каждый раз приглашаю его, Дима, пойдемте, она будет так рада вас видеть. А он мне: нет, не хочу мешать вам… То есть мне… То есть нам с тобой.