Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 490)
Та уже хрипела, полузадушенная. Катя дернула Елену за волосы, но та в пароксизме ярости и схватки и не думала отступать или убегать. Она снова ударила Катю кулаком в лицо – на этот раз перстень на ее руке рассек кожу на скуле.
Но Кате все же удалось сбить, стащить ее с распростертого тела на асфальт. Она схватила Елену за волосы и начала дубасить головой об асфальт, уже не помня себя. Из разбитого носа кровь лилась рекой. Они дрались, как животные, на этом асфальте, в этих кустах, среди палой листвы.
Головой, головой об асфальт… Как гнилой орех эта женская голова и…
Тело Елены внезапно обмякло, руки разжались. Она уже бесчувственно лежала на асфальте.
Но дышала.
Катя сама едва дышала. Она поползла к старухе – та, очнувшись, корчилась и надсадно кашляла, пытаясь ослабить петлю на горле. Глаза ее вылезали из орбит. Катя просунула пальцы под удавку и начала медленно тянуть, ослабляя петлю – вот так, вот так, ничего… Жива… Она жива…
А потом она подняла голову – двое прохожих, видно, супружеская пара, потрясенно застыли в самом начале дорожки, среди кустов.
Они не произносили ни слова, только испуганно пялились на трех женщин, одна из которых валялась на спине, полуживая, другая лежала, скорчившись на боку, с петлей на шее, тоже едва живая, и третья, с разбитым в кровь лицом, сморкалась и кашляла, выплевывая изо рта кровь.
– Я из полиции. Тут было нападение, – прохрипела Катя. – Звоните в полицию!
Она наклонилась над старухой. Та вся дрожала и судорожно хватала ртом воздух. Лицо ее было синюшным.
– Кто вы? – спросила Катя шепотом – при каждом слове лицо отзывалось болью.
Старуха все глотала воздух, никак не могла снова надышаться.
– Кто вы? Вы в доме на Факельном живете?
– Конс… консьержка… Я там консьержкой…
– Вы работаете в том доме консьержкой?
Старуха потрясенно глянула на застонавшую от боли Елену Ларионову.
– Я там у лифта сижу, – прошептала она. – А живу тут. А она там.
– Она? – Катя тоже глянула на Елену.
– С мужем они… То есть не живут, квартира в ремонте, наезжают… На прошлой неделе ночью он пришел… Поздно… А потом и она, уже под утро. Я еще все удивлялась.
– На прошлой неделе ночью? Когда шел дождь? – спросила Катя.
Где-то на той самой улице, где они бросили свои машины, запела полицейская сирена. Она звучала все громче и ближе.
Глава 49
О нищете
Люди способны на многое – Катя опять думала об этом, как и в начале всей истории.
Она сидела в Таганском отделе полиции – ее сюда привезли патрульные. Сидела в кабинете, держалась за распухший разбитый нос. В соседнем кабинете под охраной сидела Елена Ларионова, держалась за разбитый затылок. Рядом с Катей угнездился Сергей Мещерский – держал ее за руку и все как-то охал и кудахтал: «Да как же это? Да что же это?»
Патрульных вызвали одновременно и та супружеская пара у дома на Пролетарской, и участковый Лужков, когда они с Мещерским покинули квартиру Апостоловых и обнаружили, что ни Кати, ни машины в Безымянном нет и, более того, Катя не отвечает по телефону.
Патрульные Таганского ОВД приехали, и по их рации Лужков и Мещерский узнали о происшествии возле метро «Пролетарская». Туда устремился местный патруль, но дело передали в «Таганский». И всех собрали в одну коробочку.
Следователь оказался человеком адекватным и смышленым, что Катю весьма порадовало. Но вся эта уголовно-процессуальная полицейская суета отдавалась в голове тупой болью.
Участковый Лужков сновал, как челнок, по кабинетам и коридорам.
Но вот он остановился перед Катей и показал большой палец – во!
– Что – во? – прошлепала она распухшими губами.
– Никогда еще вы не выглядели столь великолепно.
– Убивают и за меньшие дерзости, братан участковый.
– Это не дерзость. – Лужков был серьезен. – Я хочу вам сказать: я восхищен!
Мещерский тоже попытался что-то вякнуть. Больше всего Кате хотелось сказать: убирайтесь вы оба с моих глаз! Точнее, ей самой хотелось убраться, чтобы в укромном уголке скорбеть и оплакивать свалившееся на нее уродство расквашенного носа.
Но тут в ОВД привезли Виктора Ларионова. И, конечно, стало не до пряток, скорбей и уединения.
Сначала следователь и участковый Лужков допрашивали старуху-консьержку, предварительно послав в домоуправление на Факельный сотрудников розыска, чтобы детально свериться с графиком ее работы. Все совпало: старуха-консьержка по фамилии Желткова работала в ночь убийства Александра Мельникова.
Она сама все и пояснила Лужкову и следователю. В ходе допроса консьержка тоже, как и все участники битвы, держалась за больное место – за горло. После удавки ей все еще было больно глотать.
– Моя смена обычно с восьми утра и до семи вечера, – рассказывала консъержка. – По ночам-то у нас дворник дежурит. А на той неделе он два дня болел, так что одну ночь я сидела, а вторую из домоуправления техничку прислали. Ну а в ту ночь я дежурила. Сидела у себя в комнате консьержей у лифта, смотрела телевизор. Слышу – домофон пикает, словно там снаружи кто-то набрать код не может. Я спросила: кто там? А это муж Ларионовой Елены Васильевны. – Тут старуха сглотнула, закашлялась. – О господи… Муж ейный, Виктором его зовут, солидный всегда такой. Квартира-то им от родителей досталась, там ремонт, рабочие по утрам приходят. А тут ночь была!
– В котором часу Виктор Ларионов пришел? – уточнил следователь.
– Время без малого час ночи было. Я фильм смотрела по телевизору. Я дверь подъезда ему открыла – он к лифту мимо меня, мимо будки. И весь мокрый с головы до ног. На улице-то дождик хлестал. Так он, видно, без машины, так пришел, ну и промок до нитки. И мне – ни словечка. Ни здрасте, ничего, а обычно-то вежливый такой.
– А потом что?
– А потом я уж спать на раскладушке улеглась. Слышу – опять домофон пикает. А время – половина третьего ночи. Я привстала – кого это там из жильцов несет? Гляжу, Елена Васильевна к лифту поднимается. И снова мне – ни привета, ничего. Села в лифт, поехала в квартиру. А минут через десять они с мужем вместе спустились. Вышли из подъезда, слышу, мотор завелся. Я в окно глянула – их машина, так они на ней среди ночи и уехали вдвоем.
Эти свои показания старуха-консьержка повторила на очной ставке с Виктором Ларионовым.
Катя вспомнила его лицо, когда он слушал рассказ своей жены Елены-Леночки – там, в офисе их фирмы, о происшествии из ее детства. Тогда он выглядел потрясенным.
Потрясенным он выглядел и сейчас. Но по-другому. И Катя поняла: есть разные степени, градусы потрясения.
– Ваша жена совершила покушение на убийство свидетельницы, чтобы скрыть следы вашего преступления – убийства Александра Мельникова, – сказал участковый Лужков.
– У нас дети. Двое, – хрипло проговорил Виктор Ларионов. – Они сейчас дома с няней. Я очень волнуюсь. Что теперь будет с детьми?
Катя думала об этом. Думала она и о том, что попытка убийства случайной свидетельницы консьержки чем-то похожа на то жестокое убийство старой няньки детей купца Якова Костомарова, совершенное Аннет Астаховой.
В обоих случаях – посторонние люди, опасные свидетели.
Безвинные жертвы.
– Бессмысленно отпираться, Виктор, – сказал Лужков. – Лучше рассказать правду. И для вас это лучше, и для вашей жены. И для ваших детей. Суд учтет правдивые показания и чистосердечное раскаяние.
Виктор Ларионов молчал. Он был весь серый, погасший.
– Ничего бы не случилось, если бы я в тот вечер сразу поехал из паба домой, – произнес он тихо. – Но я не поехал сразу. Я бы взбешен, был в ярости. Мы с Мельниковым поссорились из-за моего долга. Это истинная правда. Он оскорбил меня там, в пабе. Не просто объявил мне, что я должен ему денег и должен платить – он оскорбил меня. Унизил мое мужское достоинство. И я был вне себя. К тому же выпил. И когда сел в машину, почувствовал мушки в глазах. У меня здорово подскочило давление. И я решил немного подождать. Посидеть в машине, пока давление не придет в норму и сердцебиение не успокоится. Я не знал, что делать, где взять эти чертовы деньги. И все думал и… Все навалилось сразу: гнев, обида, усталость, давление. Я не помню, как заснул в машине.
– Вы заснули?
– Заснул. И не знаю, сколько проспал. Было уже темно, когда я очнулся. Переулок наш – такая дыра! Такая там тоска смертная. – Виктор Ларионов покачал головой. – В машине было душно, хоть топор вешай, и я вышел. Решил пройти туда, на то место.
– На какое место?
– К цеху, который полиция осматривала, где трупы нашли. Поверьте, я не знал тогда всю эту историю семьи Астаховых, про сваренных заживо и про купца, не знал и про смерть его семьи. И про эту бедняжку-девочку, которую мучила Алиса и… и моя жена тоже. Я ничего этого не знал еще. Но что-то давило на меня там, в Безымянном. Я был настолько в подавленном состоянии, что захотел увидеть опять это место, где умерли семь человек. И пошел туда. Вошел в цех. У меня не было фонаря, и я использовал свой мобильный: включил, осветил, заглянул в этот жуткий провал. Опять же я не знаю, сколько времени там провел, в старом цехе. У меня волосы на голове шевелились. А когда шел назад к машине, вдруг увидел его.
– Кого? – спросил Лужков, хотя знал ответ.
– Мельникова. Александра Мельникова. Он как ошпаренный выскочил из подъезда. И я отчего-то сразу понял, что это Алиса его в тот вечер выгнала. Не оставила у себя ночевать, как оставляла частенько. И еще я понял, что Мельников пьян – по его походке. Я подумал тогда, что это ссора с Алисой его так расстроила. Он не видел меня, я стоял на углу. Он двинулся по переулку в сторону Андроньевского проезда. Я знал, что у него во дворе машина припаркована. Он шел, размахивал руками, один, под дождем. Вокруг не было ни души. И я подумал: надо же… Вот шанс. Кругом – никого. Нас никто не увидит. Он один. Он в полной моей власти. И не надо ничего платить – никаких денег, никаких долгов. Это все решит. И дождь…