Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 2 (страница 492)
Тут Мещерский умолкал, щеки его розовели, и он пристально взирал на Катю. А она трогала заживающую ссадину на скуле и багровый фингал.
Мещерский вздыхал и добавлял:
– Но он просил тебе передать…
– Да? Что?
– Все то же. Что он восхищен. Безмерно. Беспредельно.
Катя трогала распухший нос, который очень медленно приобретал свои обычные размеры.
Она видела: их дружба, возникшая в Безымянном, крепла. Вечерами Мещерский приезжал в дом на Валовой, когда Дмитрий Лужков возвращался с работы. Мещерский и туда являлся с сумками, с продуктами – чтобы не готовить одному холостяцкий ужин и есть не в одиночестве, а вот так, в компании друзей.
Пока Лужков и Тахирсултан обихаживали больного отца – мыли в ванной, меняли постельное белье, перестилали постель, – он орудовал на кухне. Затем к нему подключался Тахирсултан.
Потом они ели, разговаривали, Лужков часто просил Мещерского рассказать о путешествиях, особенно в Гималаи и Тибет. Тот рассказывал, подвирал, как водится, как все путешественники и любители приключений. Затем они открывали на планшете карту Тибета и начинали обсуждать маршрут, поездку. Считали на калькуляторе, во сколько обойдется по нынешнему курсу. Услышав сумму, Лужков плевался.
В общем, Мещерский теперь был не одинок, как и «братан участковый», и Катя считала, что хоть в этом Безымянный им всем помог.
Не знала она, что помог Безымянный и еще кое-кому.
Алису Астахову выпустили из-под стражи. И по ее просьбе ее тетка Александра однажды дождливым осенним вечером пришла в квартиру своих соседей Апостоловых.
Лиза безмятежно спала в своей комнате, и старухи уединились на кухне. Александра принесла с собой сумку – новую, дорогую, из коллекции Алисы, однако удивительно похожую на тот саквояж, из которого Аннет доставала свои пыточные клещи.
Александра открыла саквояж и начала вытаскивать из него толстые пачки денег, перетянутые банковскими резинками.
Выкладывала пачки на стол. Мать Лизы молча наблюдала за ней, следя, чтобы ни одна толстая пачка не осталась на дне сумки.
Они откупались.
Они вот так хотели закончить историю двадцатилетней давности – здесь, в Безымянном. По-соседски, тихо и выгодно для всех.
Мать Лизы долго и тщательно пересчитывала деньги в каждой пачке. Это она настояла, чтобы Астаховы заплатили наличными – без банковских карт или перевода денег на счет.
Закончив с деньгами, мать Лизы достала из старого буфета графин с водкой, настоянной по-домашнему на лимонных корках, и налила две полные рюмки.
Старухи выпили, молча, не чокаясь, подводя черту.
Лиза во сне беспокойно ворочалась. Ей снились сны.
А вот Алиса Астахова практически утратила способность спать. И не изолятор временного содержания, где она провела несколько суток, был тому виной.
Просто сон бежал от Алисы. В чем-то она была этому сначала даже рада. Но потом поняла: кошмары могут являться и без сна.
Возникать из ничего – из дождливой, слезливой, осклизлой мглы там, за окном квартиры, где крыши, крыши, крыши, крыши, крыши… Ничего, кроме крыш старых домов. Чердаков и слуховых окон, смотрящих на мир, как чьи-то темные глаза.
Крыши, крыши, крыши Москвы.
Крыши, крыши, крыши Безымянного переулка.
Таблетки от бессонницы Алиса выбросила в мусорное ведро. На полу пустой комнаты с камином и портретом над ним валялись пустые бутылки из-под белого вина дорогих марок. Алиса сидела на подоконнике в обнимку с початой бутылкой и прихлебывала вино прямо из горлышка. И грозила наманикюренным пальчиком этим бесконечным крышам Безымянного.
Под крышами – кирпичные стены в трещинах и пятнах сырости от дождя, набухшие от дождевой влаги цементные полы фабричных цехов, а под полами – ямы, ямы, подвалы, подвалы. И сырость на полу не только от ливня – это кипяток все еще выплескивается из чугунных призрачных чанов для варки мыла. Бурлит, кипит, клокочет. Из щелей полюбоваться на это зрелище выползают демоны Безымянного переулка, словно многоножки и пауки с ядовитыми жалами. Они оборачивают к Алисе, смотрящей в окно, свои лица, и она узнает их всех. Она знает и помнит их имена.
Алиса, запрокинув голову, снова пьет свое вино и качает головой. Она сожалеет лишь об одном. Что Мельников… Сашка Мельников, ушедший туда, к ним, к этим призракам Безымянного, вслед за всеми, кто ушел раньше, за всю историю их неровных отношений, где была и юношеская страсть, и страх, и нежность, и отвращение, и покорность, так и не сделал ей ребенка. Не сделал ей девочку – Адель, Аннет, Аврору, Амалию, чтобы она, как мать, однажды поведала ей всю историю Безымянного – без купюр, без утайки, со всеми подробностями, чтобы девочка жила с ней. И знала. И это не жестокость – так Алиса искренне считает. Это такой взгляд на наш мир.
Пьяная Алиса прижимается щекой к мокрому холодному стеклу.
Щелок, лаванда и жир…
Каждый варит свое мыло сам.
Татьяна Степанова
Пейзаж с чудовищем
© Степанова Т. Ю., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Глава 1
Вместо пролога
Из письма Проспера Мериме Ивану Тургеневу от
9 декабря 1863 г.:
«Милостивый государь,
Как жаль, что вас нет в Пасси! Я очень огорчен, что мы не повидались перед Вашим отъездом. Надеюсь, Вы дадите о себе знать из Петербурга.
Мне не терпится знать, что получится из Вашего «призрака»[2]. Вы беретесь за фантастику, и меня это огорчает, хотя я не сомневаюсь, что Вы справитесь с этим отлично, и все же заблуждениям нашего легковерного века потакать не следует. Настало время борьбы с суевериями и суеверами; если не помешать их распространению, они нас сожгут.
Прощайте, милостивый государь, желаю Вам счастливого пути и скорейшего возвращения.
Преданный Вам
Глава 2
Лесной царь
В сумерках белые павлины похожи на призраков, сотканных из сгустков тумана, опускающегося на Яникульский холм. Белые павлины – достопримечательность виллы Геката, как и невысокие пальмы, привезенные хозяевами виллы с заморских южных островов и беспорядочно высаженные среди лавровых и миртовых деревьев небольшого парка.
Однажды драматург Эмиль Ожье, услышавший крики белых павлинов, обмолвился, что так, наверное, кричат грешники в глубинах Дантова ада. Они тогда сидели в курительной втроем: Эмиль Ожье, князь Фабрицио Салина из Палермо по прозвищу Леопард и он – Йохан Кхевенхюллер – нынешний арендатор виллы Геката. Он еще тогда подумал: эти протяжные мяукающие крики совсем не подходят для той картины ада, что рисует себе порой он сам. Когда грешников – убийц, развратителей, клятвопреступников – бесы вздымают на раскаленных вилах и сдирают с них кожу, словно кожуру с перезрелого апельсина, те орут и визжат, а потом просто стонут, мычат, как животные, лишившись языков, вырванных адскими клещами.
А павлины – они просто кричат.
Вот и сейчас их крики доносятся из ночного парка, укутанного сырым туманом.
– Он бредит. Йохан, ты слышишь меня?
Йохан Кхевенхюллер повернулся от окна к жене.
– Что, Либби?
– Он бредит. Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht? Was Erlköning mir leise verspricht? «Родимый, лесной царь со мной говорит, он золото, перлы и радость сулит». Он постоянно шепчет, читает в бреду «Лесного царя». Врач дал ему еще горькой настойки. Говорит, что опасности нет, к утру жар спадет.
– Не знал, что он любит Гете, – сказал Йохан Кхевенхюллер.
– Что нам делать, Йохан?
– Иди к гостям, Либби.
Но она не сдвинулась с места.
– Прибыл нарочный с бумагами от поверенного в делах. Я прочла сопроводительную записку – поверенный и его стряпчие прибудут в Рим из Вены на следующей неделе. Они собираются ознакомить Готлиба со всеми документами и дать ему на подпись акт о вступлении во владение замком непосредственно в день его рождения. В день его совершеннолетия. Йохан, да ты слышишь меня?
Он смотрел на жену.
– Они введут его в наследство согласно завещанию и положат конец твоему опекунству по формальным основаниям. Титул и так принадлежит ему по рождению – он князь Кхевенхюллер. Ему достанется все. А что будет с нами? Мы станем приживалами в замке Ландскрон?
– Когда-то это все равно должно было случиться. День его совершеннолетия. Готлиб вырос.
– А что будет с Францем? Что будет с нашим сыном? – спросила Либби. – Ладно мы. Я приму любую судьбу. Но какая участь теперь уготована Францу? Он станет приживалом в замке Ландскрон, как ты когда-то при отце Готлиба?
Францу – сыну Йохана и Либби – исполнилось девять месяцев. Когда Йохан смотрел на сына, сердце его заливала волна горячей, всепоглощающей любви. По утрам кормилица выносила Франца в парк виллы Геката. И малыш в кружевном чепчике и платьице из батиста, в свежих пеленках смотрел на пальмы и на белых павлинов, гордо вышагивавших в траве среди клумб и зарослей мирта. Тянул пухлые ручки к фонтану, вокруг которого водили хоровод маленькие проказливые фавны, изваянные из мрамора двести лет назад. И что-то с упоением лепетал на собственном детском языке, а потом утыкался Йохану Кхевенхюллеру в плечо или в шею, когда тот брал его на руки, и моментально засыпал. А через пару минут просыпался и смотрел на отца своими голубыми глазками, так похожими на глаза Либби.