Татьяна Старкова – Старая Римская дорога (страница 2)

Все православие притихло. Сначала его подмяли под себя поляки, перекраивавшие обычаи и архитектуру на свой католическо-готический лад. Потом поляки ушли, но монастырь обветшал. Он начал было приходить в себя; но тут началось лихолетье гражданской войны. Последняя пара монахов еще оставалась в монастыре до середины двадцатых годов; потом и они исчезли. Пропала и главная святыня монастыря: мощи святителя Елисея.

И вот как раз в начальный период гражданской войны, еще шумевшей где-то в отдалении, но напоминающей о себе нарастающей в обществе смутой, в это самое время в монастырь часто стал наведываться будущий автор «Старой Римской дороги», студент, а после – начинающий учитель истории и словесности Борис Неверов.

Сколько раз он бывал там, с кем общался, – все это я собиралась узнать уже на месте.

Поезд приехал в Беларусь, в город Гродно, довольно рано. Я вышла из поезда и огляделась. Впереди маячило сероватое здание вокзала, а вокруг в разные стороны расходились железнодорожные пути. Убегая вдаль, они скрывались в тумане, полосы рельс сливались и, казалось, уносили в иные измерения поезда вместе с пассажирами.

А я приехала. В лицо мне ударил легкий порыв ветра. Я подняла воротник куртки, подхватила на плечо сумку и двинулась к вокзалу, навстречу ветру.

Нужный мне автобус отъезжал нескоро. Я успела перекусить в привокзальном кафе (съела две сосиски, пончик и чай). Поменяла деньги. Сидя за столиком придорожного кафе, я перечитывала захваченную с собою «Римскую Дорогу». Признаться, давно я к ней не возвращалась. И открывая книгу, я поймала себя на мысли, что боюсь: а что, если ее волшебство больше не действует на меня? Сколько раз уже такое бывало: увлечешься чем-то: книгой ли, музыкой, кино, а пройдет время, – и сам удивляешься: и что ж такого ты в нем находил? Что на тебя так влияло когда-то?

В общем, боялась я разочароваться. Но нет. После первых же двух страниц чтения я ощутила знакомый трепет, мурашки по спине. Эта книга была у меня под кожей. Я ее чувствовала, и самое интересное, – это как с музыкой Баха или поездкой в Питер. Каждый раз открывается что-то новое. Другое.

Вот сейчас, например, меня зацепила часть повествования, где будущий князь литовский оказывается перед выбором: отказаться от своих сторонников, уйти под руку могущественного польского короля, – там маячила слава и, возможно, даже, польская корона, или остаться с друзьями, быть главою маленького, но гордого рода , сохранить то, что он считал верностью, – и кануть в безвестность…

Да, «Римская дорога» начиналась с встречи двух послушников, а потом, по мере нарастания событий, вбирала все больше персонажей, в том числе тех, от кого зависели судьбы народов и племен.

В этот момент, доедая пончик, я подумала, почему в дошедших до нас древних трагедиях и комедиях чаще всего речь идет о всяких королях и властителях. Не потому ли, – подумала я, – авторы разворачивали действие вокруг сильных мира сего, что на них в большей степени отражается фатум, судьба? Рок – это ведь ключевая тема древних книг. Рок – воля богов. Они хотели показать неотвратимость судьбы, обреченность героев, блуждающих в ее запутанных лабиринтах; поведать о той степени свободы, которую позволено выбирать человеку, и об утраченных шансах. А тогда да, надо писать о королях и полководцах. Они и есть – носители рока, как ни крути.

Подошел мой старенький автобус, и я отправилась навстречу своей собственной скромной судьбе. Людей в автобусе ехало немного. Поэтому он весело бежал по белорусской дороге: справа – поля и трава, слева – трава и поля. Нет-нет да мелькнет брошенная деревенька, оставшиеся нерастасканными руины забытых домов; потом аккуратными рядами проскочат типовые, крашеные одинаковым цветом поселковые домики, а потом снова, – все поля да леса, да заросшие осокой озера…

Высадив меня у поворота к монастырю, автобус скрипнул натруженными шинами и умчался в запыленную даль по грунтовой дороге.

Я поправила сумку на плече и осмотрелась. Справа от меня простиралась равнина, широкая и пустая; ветер чуть шевелил верхушки трав. Ее пересекала узкая полоска реки, окаймленная рядами высокого камыша. Слева, за поворотом, где ждал меня монастырь, виднелись темные ряды леса. Туда я и направилась.

Монастырь утопал в лесу. Лес пророс сквозь него, как трава сквозь сито. Под моими ногами скрипел песок. Высокие, стройные сосны окружили меня. Я прошла под сводчатыми вратами, остановилась – и услышала тишину. Вдохнула пряный сосновый воздух. А потом, из ниоткуда, поплыли тягучие, густые звуки церковного пения. «Вот ведь удивительное место», – подумала я. Монастырь звенел.

Я пошла на музыку, и вышла к узкой речушке, струящейся меж высоких трав. Ступила на деревянный мостик, и он привел меня на заросший травою островок, в центре которого меж деревьев виднелась деревянная маковка церкви.

Храм был открыт. Внутри шла работа. Девушка-художница, стоя на высокой стремянке, аккуратно затушевывала роспись слева от царских врат. С другой стороны от врат трудился бородатый молодой человек. Он покрывал мелкой, белой лепниной в виде ажурных листьев пространство между рядами иконостаса.

На подоконнике храма примостилась маленькая круглая колонка. Из нее-то и раздавался знаменный распев мужского хора . Может, художникам было скучно, а может, под музыку лучше работалось.

– Добрый день! – сказала я.

Я понятия не имела, что же дальше делать.

– Не подскажете, где бы мне найти батюшку?

Сам мой вопрос мне показался глупейшим. Кто их знает, сколько здесь батюшек? Но выхода не оставалось.

– А, отца Евсевия? – повернулась ко мне художница. Была она совсем молоденькой, с темными, аккуратно собранными под косынку, волосами. Симпатичная.

– Он придет в Елисеевский храм к молебну в двенадцать, – сказала она, – Можете туда подойти.

Я поблагодарила и отправилась искать Елисеевский храм. До двенадцати был еще час, так что я решила не спешить и погулять по монастырю.

Территория его оказалась обширной, но не обжитой. Огорожена она была лишь частично; естественной оградой на большей границе монастыря была река, окружающая его таким образом, что он находился на полуострове; заболоченные берега ее поросли осокой и буйной травой.

Монастырь состоял из нескольких деревянных строений, увенчанных маковками. Я пошла к ближайшему.

Видимо, это было место для крещения или купальня, какие часто бывают в монастырях. Почти все пространство внутри занимал заполненный водою бассейн. Вода переливалась на солнце, бьющем сквозь широкие окна, окрашивая стены купальни изумрудным цветом. Справа от бассейна, в маленькой нише у стены, втиснулся монах, – я не сразу заметила его. Во всем черном, подобно старому ворону, он склонился над широкой книгой и тихо, почти неслышно, вычитывал молитву, чуть покачивая головой в ритм. Его шепот только подчеркивал окружающую меня тишину.

Я не стала его отвлекать. Немного постояв, я вышла и пошла по подвернувшейся дорожке куда глаза глядят. Поднялась на пригорок, откуда видно было и деревянные постройки монастыря, и реку, и широкую равнину за ней. Туда, через равнину, уходила, завиваясь, кривая и долгая дорога.

Я присела на поваленное толстое дерево. Посмотрела на убегающую вдаль дорогу, теряющуюся у горизонта.

«А знаешь, старая Римская дорога существует», – подумала я. И по пронзившей меня дрожи я почувствовала: он здесь сидел. Когда-то, сто лет назад, на этом месте сидел Борис Неверов, вот так же, как я, вглядывался вдаль и мечтал о своей Римской дороге, которая увела бы его отсюда.

Десять лет он писал свою историю. Десять лет. И очень часто бывал здесь.

Сначала он приехал сюда студентом. Выпускником. Сидел на этом месте, наверняка, и смотрел на бескрайние поля, протянувшиеся за горизонт. Тогда ему казалось, я думаю, что и у него впереди долгий путь, полный приключений и надежд. Открывалась новая эпоха, начинался стремительный новый век. Поднимался ветер, раздувая революционные флаги. Наверняка он, как практически все поэты, писатели, студенты, приветствовал эти флаги; Молодежь с упоением отдавалась жажде перемен. Вряд ли Борис Неверов был исключением.

Я вспомнила, как в начале книги герои взахлеб мечтают, вот как найдут они этот загадочный путь, как подхватит их ветер, окунет в поток, несущийся к звездному завтра..

– А знаешь, она ведь все-таки существует…

…Годы проходили. Он снова и снова приходил сюда. Уже без надежд и ожиданий. Тот ветер, которого он так ждал и призывал его, унес черноту его волос. Затерялись голоса его друзей: кто-то уехал, куда глаза глядят, не выдержав смуты; кто-то нашел себя в этом вихре перемен и стал совсем чужим ему; ветер разметал мечты о далеких странах, о любви, что сильнее смерти, и тоске по Эдему. Ветер раскидал иллюзии. Остался лишь один усталый человек, все глядящий на дорогу, уводившую придуманных им героев в мир, куда ему был заказан путь…

Я встрепенулась. Пора уже было двигать к отцу Евсевию.

Он оказался невысоким и худощавым, лет пятидесяти или чуть поболее, с бледным и выразительным лицом и густыми бровями. Когда он говорил, все черты лица его приходили в движение.

– Вот, батюшка, Вас тут девушка искала.

Отступать было некуда.

– Можно поговорить с Вами?