Татьяна Старикова – Контракт на молчание (страница 2)

Он сделал паузу, давая воображаемым картинам возникнуть в воздухе между ними.

— Моя семья не была воинами. Отец был спасателем. Мать учителем. Сестра... — голос Кея дрогнул, невыразимо правдоподобно, — ...сестра собиралась стать врачом. Она мечтала лечить детей. Её мечты, их жизни, наш дом — всё стало пеплом за один вылет. От них не осталось даже имён в официальных отчётах. «Побочный ущерб».

Кей посмотрел прямо в глаза Аль-Заде, и в его собственном взгляде теперь читалась бездонная, иссушающая скорбь.

— Я искал мести в строю. Был хорошим солдатом. Но это была чужая война, чужие приказы. Моя месть была статистикой. Пока однажды я не услышал имя. Генерал Тор. Командующий сектором, с которого отправились те самолёты.

Он произнёс это имя так, будто выплёвывал яд.

— Я хотел его смерти. Искал способ. И тогда Хакам показал мне иную Стезю. Я узнал, что у него есть слабость. Дочь. — Кей почти выдохнул это слово, и в нём звучало нечто среднее между презрением и болезненным интересом. — Та, которая продолжает жить, лечить, спасать, пока пепел моей сестры удобряет землю. И я понял: отнять у него то, что он больше всего ценит... это будет настоящим долгом крови.

Кей замолчал, давая Аль-Заде переварить сказанное.

— Я слышал о неудачной попытке в госпитале, — продолжил Кей, снизив голос до доверительного шёпота, полного осуждения. — Грубая работа. Шум, хаос, атака в лоб. Это не охота и она провалилась, потому что не понимала цели.

Его голос стал тише, словно он делился сокровенной тайной

— После того провала генерала и его дочь закроют в самой глубокой броне, какую только может дать Альянс. Достать их станет в десять раз сложнее. Нужен не грубый удар, а... ключ. Нужен кто-то, кто сможет подобраться ближе, чем кто-либо.

Кей выпрямился, и в его позе появилась непоколебимая уверенность фанатика, нашедшего своё призвание.

— Дай мне эту охоту, отец. Дай мне быть тем, кто найдёт щель в их броне. Тот провал в госпитале — это подарок Хакама. Он показал их слабое место и показал, что ваши люди действуют вслепую. Мне не нужны толпы боевиков. Мне нужна информация, канал, время. Я приведу их тебе. Не как трофей войны, а как исполнение воли Хакама. Как доказательство того, что наша месть — это точный расчёт. Такой же, как я показал здесь.

Он кивнул в сторону тела Тогура, завершая круг.

— Моя зима длится семь лет. Я научился ждать и думать. Я знаю, чего хочу... Не просто смерти генерала. Я хочу, чтобы он смотрел, как гаснет свет в глазах его дочери, так же, как я смотрел на пепел своего дома. Это — моя Стезя и я предлагаю вам пройти по ней вместе со мной.

Тишина, последовавшая за его словами была насыщенной. Аль-Заде не спускал с него глаз. Наконец, углы рта старика дрогнули в подобии улыбки, зловещей, как у хищника, нашедшего идеального партнёра для охоты.

— Твоя зима сделала из тебя лёд, Кайс аль-Саиф, — медленно произнёс он. — И его можно использовать, чтобы охладить пыл врага.

Он наклонился вперёд и его глаза сузились.

— Хорошо. Ты получишь свой шанс. Но сначала — докажи, что твой ключ подходит к замку. Найди ту девушку-диспетчера из Корва-дьялби. Приведи её ко мне живой. Пусть она расскажет, кто платил «Клыкам» за провокацию. Если ты сделаешь это чисто, тихо, если «Клыки» даже не поймут, что их уже режут... тогда мы поговорим о твоей Стезе. О генерале. И о его дочери.

В глазах Кея — Кайса — вспыхнул тот самый холодный, одержимый свет, которого ждал Аль-Заде. Свет охотника, получившего долгожданный след.

— Она уже твоя, — без тени сомнения ответил Кей.

Он сделал едва заметный, почтительный наклон головы и, не дожидаясь дальнейших приказов, развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой запах пороха, крови и абсолютной решимости. Его шаги отдавались эхом в ангаре.

Район Корва-дьялби

Район «Клыков Шаха» не спал. Он дремал тревожно, одним глазом, как старый раненый зверь, и в этом полусне клокотала своя жизнь. Воздух здесь был густым коктейлем: перегар дешёвого самогона, едкий дым горящего пластика, сладковатая вонь гниющих отбросов и вездесущая, въедливая пыль. Она покрывала всё — кривые мостовые, слепые стены домов-крепостей, ржавые решётки на окнах, наглухо закрытые ставни. Улицы выглядели, как щели прорубленные между каменными громадами жилищ. Они петляли, сужались, а затем неожиданно выплёскивались на крошечные, захламлённые площадки, где под бледными фонарями торговали краденым.

Здесь не было случайных прохожих. Каждый шаг был осмыслен, каждая тень — учтена. Чужака вычисляли за три квартала. Десятки глаз — узких, подозрительных, лишённых всякого любопытства, кроме одного: «Что ты здесь забыл?» — следили из-за грязных занавесок, с плоских крыш, из-под приподнятых ворот. Это был район-организм с собственной иммунной системой, и она работала без сбоев.

Кей — Кайс — стал в этом организме не вирусом, а здоровой клеткой.

Три дня он жил в съёмной комнатушке над мастерской по ремонту генераторов. Комната была консервной банкой: железные стены, пропахшие машинным маслом и потом, один табурет, матрас на полу, окно, заклеенное жёлтой газетой, выходило во внутренний двор. Здесь было душно, темно и совершенно безопасно для легенды.

Его легенда была простой: безработный с севера. С Севера, где шли стычки, где гибли люди, где оставаться было нельзя. Он искал работу у дальнего родственника — хмурого, молчаливого старика-мастера, владельца этой конуры и мастерской под ней. Приличная денежная сумма, переданная через третьи руки старику сделали его существование реальностью для всех вокруг.

Кайс не смотрел по сторонам с любопытством чужака. Он смотрел в землю, под ноги, или в стену перед собой. Не слушал разговоры в общей кухне на первом этаже, где собирались такие же потерянные души — воры-неудачники, спившиеся контрабандисты, старухи, торгующие травами сомнительного свойства. Он сидел в углу, медленно, механически жуя лепёшку с луком, и его глаза были пусты, как вытоптанное поле, курил дешёвые, вонючие сигареты, свёрнутые из жёлтой бумаги, и дым, казалось, выходил из него не из лёгких, а из какой-то внутренней пустоты.

К вечеру район оживал: крики, редкие выстрелы где-то вдали, плач детей, запах жареного жира.

Ночью по мостовой мерно проходили патрули — местные, с узнаваемыми походками и бормотанием.

Кайс впитывал это, становился частью шума, частью запаха, частью этой грязной, пульсирующей реальности. Он был тенью, которую не замечают, потому что она всегда на своём месте — у стены, на корточках, с сигаретой. Человек, у которого нет ни прошлого, ни будущего, ни даже настоящего — только необходимость дожить до завтра, чтобы снова купить лепёшку и сигареты.

И в этой совершенной добровольной невидимости он был опаснее любого вооружённого до зубов штурмовика, потому что видел всё.

Девушку-диспетчера звали Салима. Это имя — «невредимая», «целая» — он узнал уже на второй день. Он стоял в тени глубокого подъезда напротив, слившись с потёками грязи на стене, и наблюдал.

Она вышла из скромного трёхэтажного дома с лущёной краской и зелёными, когда-то яркими, а теперь выцветшими ставнями. Выход её не был похож на побег или на торжественное появление. Это был чёткий, отработанный механический жест, как выход детали из станка. Ровно в 8:15. Дверь открылась, щёлкнула за ней, и Салима оказалась на улице. Невысокая, в простом тёмно-сером платье и лёгком платке, прикрывавшем волосы. В руках — неброская сумка из дешёвой кожи. Она не оглядывалась. Она делала шаг, затем другой, и ноги сами несли её по знакомому маршруту.

Ей примерно двадцать три года. Это он угадал по гибкости спины, по отсутствию усталой тяжести в плечах, которая появляется после тридцати в этих кварталах. Жила с престарелой тётушкой — об этом говорили две пачки лекарств из соседней аптеки, которые она несла накануне вечером. Одно — от давления. Второе — препарат от остеопороза, такие выписывают почти исключительно женщинам после шестидесяти. Он зашёл в ту же аптеку через полчаса после неё, купил аспирин и, пока фармацевт отсчитывала сдачу, скользнул взглядом по рецептурному журналу на стойке. Фамилия на стикере была та же, что у неё, но имя — чужое, женское, старомодное. Это не мать — для матери она выбрала бы другое время, не на бегу после работы. Скорее тётушка. Одинокая и требующая ухода. Минимум связей.

Салима работала на складе логистической фирмы «Восточный ветер». Вывеска была крикливой и новой, что в Корва-дьялби уже само по себе было подозрительно. Чистая бухгалтерия здесь не приносила таких денег. Это был фасад. Прикрытие для части теневых операций «Клыков» — учёт краденого, распределение контрабанды, невидимые нити, связывающие район с внешним миром. И Салима была маленьким, но важным узлом в этой сети. Она выдавала себя за скромную бухгалтершу. Платье говорило «бедность», поза — «незаметность», взгляд, всегда опущенный в тротуар, — «я никто».

Ровно в 18:30 она возвращалась. Всегда с той же сумкой, иногда чуть более отягощённой — продуктами с рынка. По средам она отклонялась от маршрута, заходя на грязный, шумный базар у восточной стены. Покупала овощи, иногда — кусок мыла. Всё как у всех. Никакой явной охраны рядом с ней не крутилось. Никаких громил в чёрном по бокам. Она была своей среди своих. Кто посмеет тронуть свою же в самом сердце владений «Клыков»? Она была невидимой и неприкосновенной.