Татьяна Старикова – Контракт на молчание (страница 13)

— Ты прекрасна, Айла, — сказал он, и в его голосе не было лести, только констатация, как о качестве клинка. — В другом мире за тебя бы сражались кланы.

Она замерла, слушая эти странные комплименты.

— Но ты не в том мире, — продолжил он, — И я — не тот мужчина. Моё сердце выжжено. На его месте — пепел и в этом пепле живёт только одно: месть. Она — мой воздух, моя пища, мой сон и моя страсть.

Он посмотрел прямо на неё.

— Это не твой изъян, Айла. Это моя пустота. Ты — живая, тёплая, прекрасная. А я — холодный камень, который катится по склону, чтобы раздавить того, кто стоит внизу. Камню не нужна теплота, ему нужно только падение.

Он видел, как её глаза наполняются пониманием.

— Иди спать, — мягко приказал он.

Айла медленно кивнула.

— Прости, — прошептала она в темноту уже себе, а не ему.

Кей лёг обратно, закрывая глаза, но прежде чем разговор окончательно смолк, его голос, приглушённый и усталый, донёсся в темноту:

— Ты же не просишь прощения за то, что дышишь. Не проси и за то, что умеешь слушать.

Дверь беззвучно закрылась. Кей лежал, глядя в темноту. Где-то на краю сознания, за железной стеной контроля, шевельнулась мысль, которую он немедленно задавил: «Я бы хотел сказать ей, что моё сердце занято другой. Но Кайс аль-Саиф не знает любви. Только ненависть.»

Наутро Кей собрался быстро и беззвучно, как всегда: практичная дорожная одежда, оружие, свёрток с едой и картами. Он был готов стать Кайсом аль-Саифом в чистом виде — безликим проводником.

Айла стояла в дверях своей каморки, одетая в простое платье, волосы аккуратно заплетены в тяжёлую косу. На лице — маска покорности. Она молча подала ему почищенные сапоги. Потом протянула маленький мешочек.

— Сухофрукты и орехи, — прошептала она, не глядя ему в лицо. — Чтобы чтобы силы не покидали.

Кей взял мешочек.

— Спасибо, — сказал он тем же ровным голосом, что и всегда.

Он повернулся к двери. Его спина — прямая, негибкая, закованная в броню абсолютной сосредоточенности — была словно стена, возведённая специально для неё.

И когда дверь закрылась ноги Айлы подкосились. Она опустилась на пол, спиной к стене, и тишина комнаты, которую она должна была хранить, обрушилась на неё всей своей оглушающей тяжестью.

Она поняла, что Кайс был её самым страшным испытанием.

Будь он жестоким — она бы ненавидела. Будь он похотливым — она бы презирала. Будь он просто хозяином — она бы служила и забывала. Но он был ничем и его пустота манила сильнее любого пламени.

Айла закрыла лицо руками, ощущая отчаяние пленника, который обнаружил, что самые прочные цепи — не те, что на ногах, а те, что накинули на его сердце, приковав его к тому, кто даже не замечает их существования.

Кей свернул к кабинету Аль-Заде, охрана у двери, узнав его, молча расступилась.

Старик сидел в своём кресле у потухшего камина, укутанный в тёплый халат, и смотрел в пустоту. Он обернулся, увидев Кея.

— Отец, — сказал Кей, останавливаясь на почтительном расстоянии, но не кланяясь. — Я ухожу.

— Ты всё продумал? — голос Аль-Заде был тихим.

— Продумал. Твой сын — сырая глина. И первое, что нужно сделать — не дать глине высохнуть в чужих руках.

Аль-Заде пристально смотрел на него, его пальцы нервно перебирали чётки.

— Рашид предлагал отправить с тобой охрану. Десять человек. На всякий случай.

— Десять человек — это не охрана, отец. Это — сигнал всем, что наследник слаб. Что он боится собственной земли. И это — первый урок страха. Я не могу учить его, если он будет оглядываться на твоих головорезов. — Кей сделал шаг вперёд. — Я веду его через горы и мы будем одни. Два, может, три дня. Может, больше.

Аль-Заде нахмурился.

— Больше? Что может занять больше?

— Понимание, — отрезал Кей. — Нельзя спешить. Он должен почувствовать пространство. Тишину. Вес собственных мыслей без городского шума. Он должен устать, проголодаться, замёрзнуть. И только тогда, когда с него сойдёт лак столичного удобства, можно будет увидеть, что под ним. Сталь или труха.

Старик молчал. Он представлял своего изнеженного мальчика в ветрах и холоде, под началом этого безжалостного человека.

— Ты просишь полного доверия, Кайс.

— Я не прошу. Я сообщаю, — поправил его Кей. — Ты поручил мне сделать из него воина, значит, ты должен доверить мне его полностью. Ни проводов, ни тайного наблюдения, ни сроков. Если ты будешь каждый день ждать его у ворот с тёплыми вещами и мёдом — всё будет напрасно. Он должен забыть, что у него есть отец, а знать только, что у него есть наставник и горы, которые не прощают ошибок.

Кей подошёл ближе.

— Не вмешивайтесь и не беспокойтесь, если нас долго не будет. Доверьтесь мне. Если я верну его тело живым, но душа его останется столичным щенком — считай, я провалил задание. Но если я верну тебе человека, который сможет смотреть на карту и видеть не линии, а потоки силы, слабости и возможности тогда это будет величайшей победой.

Аль-Заде медленно кивнул.

— Хорошо, — прохрипел старик. — Делай, как знаешь. Но помни, Кайс — Он поднял палец, и в его глазах вспыхнул последний отсвет хищника. — если с ним что-то случится. Если он вернётся сломанным не по моему, а по твоему разумению твоя Стезя закончится здесь в моём подвале. И твоя месть умрёт вместе с тобой, так и не добравшись до Тора.

Угроза висела в воздухе, но Кей лишь слегка склонил голову.

— Риск — часть стратегии, отец, но я не привык проигрывать. Твой сын будет в безопасности.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Его шаги затихли в коридоре.

Аль-Заде остался сидеть, глядя на пустой дверной проём. Его пальцы сжали чётки так, что хрустальные бусины затрещали. Он только что отдал своё самое ценное в руки существа, которое было почти не человеком. И впервые за долгие годы могущественный старик почувствовал себя не пауком в центре паутины, а просто отцом, уповающим на милость холодного, бездушного провидения по имени Кайс аль-Саиф.

Пустота и каменный мешок.

Айла вытирала пыль с уже чистого стола, поправляла идеально сложенные на полке вещи Кея, её движения были механическими. Всё её существо было там, на той горной тропе, куда он ушёл, а не здесь, в этой осиротевшей комнате.

Дверь в её каморку отворилась без стука. На пороге стояла Заира. Она была одета в красивое платье, а её глаза, тёмные, как смоль, прожигали Айлу насквозь.

— Ну что, — голос Заиры был резким, как скрежет камня о камень. — Рассказывай. Как он?

Айла вздрогнула и опустила тряпку. Она молчала, не зная, что ответить. Как описать пустоту? Как описать холод, который не жжёт, а вымораживает душу?

— Что молчишь? — Заира вошла, её шаги были тяжёлыми, — Ты что, даже не можешь пожаловаться? Или он был так хорош, что язык отняло?

— Он он меня не трогал, — наконец выдавила Айла, уставившись в пол.

Женщина замерла, потом тихо рассмеялась. Звук был неприятным и сухим.

— Не трогал? — она подошла вплотную. — Да что ты за женщина такая, Айла? Ты молода. Ты — её взгляд презрительно скользнул по фигуре девушки, — недурна. Тебя дарят мужчине, а он даже пальцем не пошевелил? Может, ты просто никуда не годишься? Может, в тебе нет ни капли огня?

Унижение жгло Айлу изнутри, но защищаться было нечем.

— Он сказал — прошептала Айла, — что у него нет места для женщины, его сердце выжжено...

— Сердце! — хозяйка фыркнула, — У этих зверей нет сердца, девочка. У них есть только зубы и когти. И этот этот Кайс — её голос дрогнул, — он хуже любого зверя. Зверь хотя бы рычит, когда зол. А этот он просто смотрит. Смотрит и видит все твои слабости.

Заира повернулась к Айле.

— Ты думаешь, я пришла унизить тебя? Потоптать прислугу, которую не захотел новый любимец моего брата? — Она резко покачала головой. — Нет. Я пришла, потому что боюсь. Я смотрю на этого Кайса и не вижу в нём человека.

Она схватила Айлу за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

— Он не тронул тебя. И это плохо, потому что если бы он тронул если бы в нём было хоть что-то человеческое, хоть искра желания или слабости может, я бы меньше его боялась. Но он хочет только одного — своей «Стези». А всё, что на ней стоит — её пальцы дрогнули, — он разбирает на части.

Женщина отпустила её и отступила. Она сделала шаг назад в комнату, и пространство вокруг неё словно сгустилось.

— Хорошо. Возможно, он аскет. Возможно, он чтит свой обет. Но даже у самых святых отшельников плоть иногда берёт верх над духом. Во сне. В минуту слабости. В порыве ярости или триумфа. — Её глаза сузились. — Твоя задача — стать этим моментом слабости.

Айла подняла на неё глаза, полные непонимания.

— Соблазни его, — выдохнула Заира, и слово повисло в воздухе, как приговор. — Пробуди в нём то, что он так тщательно хоронит. Страсть. Злость. Похоть. Что угодно. Докажи, что под этой броней бьётся человеческое сердце.

Она подошла так близко, что Айла почувствовала на своём лице её горькое, травяное дыхание.