Татьяна Снимщикова – Поймай Джорджию (страница 33)

– Если я выживу, то всех прибью, – пообещал Мизинчик по громкой связи. Машина неслась с космической скоростью.

– Так получилось, – послышался виноватый голос старого друга.

– Как именно получилось, что эта тварь разгуливала по городу с оружием? – неистовствовал бывший криминальный авторитет, а теперь бизнесмен и добропорядочный гражданин.

– Не спрашивай, Ген. Мои ребята были возле бара. Я вообще удивлён, как твой пострел увидел эту мразь в толпе. Ген, он попёр на него с голыми руками. Ребята чухнули, когда уже первый выстрел прозвучал. Прости. Я звонил в больницу. Все живы. Жизненно важные органы не задеты, если не считать потерю силикона у девушки. Купим ей новый, если захочет. У парня задеты мягкие ткани и потеря крови. Внутренности практически целы. Ген, мы из худших дыр вылезали. Он сильный. Это же Гоша Аристархов. Он огонь и воду прошёл, нам и не снилось то, где ему довелось побывать. Не гони. Поезжай спокойно. Я уже в больнице. За всё заплатил, все вопросы решил.

– Ты не расплатишься, если что-то пойдёт не так. Мне нужна его жизнь, а не смерть, – рычал, но уже чуть тише Мизинчик. – Там брат где-то его должен быть.

– Его отправили домой за вещами. Приедет утром и его сразу проводят туда, куда он скажет. Успокойся, Ген. Возвращайся домой…

– Вот это ты зря сейчас сказал. Приеду, разберёмся.

Мизинчик жалел, что не имеет вертолёта. Путь до Москвы занимал сутки при хорошей скорости. За это время последние волосы поседеют, а самое страшное, что Васька чувствовала Гошу на расстоянии, а значит, уже не находила себе места. С утра она и так была в депрессии. На кладбище долго стояла у могилы отца, всё о чём-то ему говорила, просила прощения. Дома не захотела общаться с крёстным, тупо смотрела в окно и думала о своём. Мизинчик ушёл от неё вечером, когда раздался звонок с шокирующей новостью. Поняла ли Васька, в чём дело, или нет, уже было неважно.

– Старый я. Хватку потерял…

Он не заметил, как рассвело. Тяжёлые мысли давили на сознание, убивали своей несправедливостью. Сэм думал то же самое, поднимаясь по ступенькам в хирургическое отделение. Слишком высокую цену заплатили два человека за одну ошибку. Его проводили сначала к брату. Гоша окончательно отошёл от наркоза и порывался сбежать. Заклеенный бок мешал, но не настолько, чтобы отказаться от затеи. Он ненавидел больницы. К тому же полицейские уже навестили, мило поговорили, пообещали разобраться. Когда в палату зашёл Сэм, Аллигатор пытался спустить ноги с кровати.

– Тебя сам Бог послал, – вяло, но злобно произнёс Гоша.

– Как ты? – спросил он, передавая телефон, ключи, документы и вещи в пакете.

– Лучше всех. Отвези меня домой.

– Давай не сегодня. Пожалуйста, – Сэм умоляюще взглянул на брата.

– Ладно. Говорят, Тоня лишилась своего размера D.

– Она мечтала лишиться его, но боялась, что грудь обвиснет. Глупая какая. Мне плевать, какая у неё грудь. Хоть нулевая.

– Ты прав, – сказал Гоша, укладываясь обратно. Ему казалось, что в бок вставлен раскалённый лом. – Скажи ей об этом.

Сэм кивнул и вышел из палаты. Аллигатор устало посмотрел в потолок. Последний раз он лежал в больнице, когда ему было десять лет. Ему вырезали аппендикс. Воспоминания оставили неизгладимый след, воспитав ненависть к медучреждениям. Гоша включил телефон, который сразу же ожил на все лады: заверещал о сообщениях и обновлениях. До полного счастья не хватало звонка, и он прозвучал.

– Доброе утро. Всё нормально. Все живы. У меня всё хорошо. Как дела у Васьки? Сорок дней. Тяжело ей. Да, конечно, – ответил Гоша, прекрасно понимая Мизинчика, который разрывался между чувством долга и любовью к крестнице. Наверняка она опять впадала в своё мрачное состояния, когда ей никто не нужен.

«Васька, потерпи. Через неделю встречусь с Джорджем, закончу все свои дела здесь и приеду к тебе, потому что больше не могу вдали. Хочу обнять тебя, забрать себе все твои слезинки, всю твою боль. Потерпи. Никогда не верил, что смогу полюбить. А теперь не понимаю, как же я жил не любя. Проклятый сучонок. Из-за него время теряю», – метался в разных направлениях Гоша. Он проверил почту и увидел два письма от Джорджа.

«Джорджия, ты – счастливый человек, потому что любишь. Это самое лучшее чувство. Однажды я расскажу тебе о своей любви. Она изменила меня. Я стал сильнее, но иногда не могу избавиться от отчаяния. Джордж».

– Я – счастливый человек. Это правда. Вчера я знал, что выживу, потому что так и не сказал Ваське, как сильно я её люблю, – вздохнул Аристархов. Джорджия в голове молчала: не поддакивала и не возражала.

Он хотел написать от своего имени, но решил повременить до встречи. Печатать ответ было утомительно трудно. Палец попадал мимо нужной буквы, приходилось удалять абракадабру и набирать заново. Второе письмо от Джорджа озадачило:

«Джорджия, что происходит? Не молчи. Ответь».

Он ответил, что всё в порядке, и уснул. Несколько строк выкачали последние силы. Его пытались будить несколько раз. В палату кто только не заглядывал. Даже Альбертыч умудрился просочиться сквозь кордоны из суровых парней. Беспрепятственно заходил только Сэм да медики. Гоша проснулся среди ночи от тяжёлого сопящего дыхания и пронзительного взгляда. Он открыл глаза и в тусклом свете ночного светильника увидел уставшего злого Мизинчика в белом халате.

– Привет, ковбой, – тихо сказал дядя Гена. Полчаса назад он влетел в город, а спустя десять минут уже поднимался в палату к неугомонному журналисту. Он успел пообщаться с дежурным врачом и медсестрой, узнать всё из первых уст, позаботиться обо всех. В данном случае деньги решали многое. – Как ощущения?

– Привет, Мизинчик, – сонно ответил Гоша. – Ты чего здесь забыл?

– Тебя. Домой хочешь?

– Безумно. И в туалет хочу.

– Дать «утку»? – нахмурился Мизинчик.

– Нет. Помоги встать.

– А можно?

– Плевать. Мне можно всё. Помоги, – Гоша откинул одеяло и спустил ноги. Мизинчик подставил плечо и помог встать. Аристархов охнул и прижал руку к животу. – Отлично. Сейчас лужу налью.

– Четыре шага до счастья, – пообещал ночной посетитель и повёл его в туалет. – Не тряси ногами, расплещешь.

– Смешно. Я сам подержу. Иди отсюда, – смутился Аллигатор, когда застыл возле унитаза. Слабость зашкаливала.

Мизинчик вышел из уборной, подсматривать не стал, но дверь оставил открытой. Гоша не думал, что будет так сложно не промахнуться. Одной рукой он держался за стену, другой задавал направление. Ноги мелко тряслись, а нужда всё продолжалась и продолжалась, словно он не был в туалете вечность.

– Поможешь? – позвал Гоша, справившись с кнопкой слива и мытьём рук.

– Всегда, – Мизинчик появился быстро и проявил почти отеческую заботу. – Классная заплатка.

– Сам в восторге. Как думаешь, Вася заценит?

– Даже не знаю. Возможно. Лучше бы, конечно, чтобы она ничего не узнала. Завтра утром к тебе домой поедем.

– Не отпустят, – усмехнулся Гоша и втянул воздух через зубы, когда попытался лечь на кровать.

– Со мной отпустят. Твой брат у подружки пригрелся. Она ещё здесь полежит маленько, – сообщил Мизинчик.

– Как она?

– Привыкает. Ничего. Поплачет и поймёт, что так жить легче, – философски рассудил дядя Гена. – Мои клуши через одну с силиконовыми сиськами были, всё просили ещё побольше. А меня выворачивало. Мне всё время казалось, что я либо мячики мну, либо силикон перекатываю. Я прямо чувствовал эти импланты. Если бы Васька на такое решилась, прибил бы.

– Согласен. Может, ключи возьмёшь и ко мне домой поедешь? – предложил Гоша.

– Не, я тут в кресле посплю, а завтра вместе поедем. Спи, давай.

Мизинчик уселся в невесть откуда взявшееся мягкое кожаное кресло, развалился в нём и вырубился за минуту. Гоше не спалось. До самого утра он переписывался с Джорджем, который был сильно обеспокоен долгим молчанием друга. Приходилось позитивить и писать разные байки из жизни журналистов. Заговаривание зубов затянулось, но так и не помогло. Невидимый Джордж пытал немилосердно, вытягивая информацию. Джорджия держала глухую оборону. Когда проснулся Мизинчик, жизнь закипела. К полудню Гоша был дома с кучей рекомендаций и пакетом медикаментов.

– А говорил, не отпустят. Я пару дней у тебя поживу, кое-какие дела разрулить надо, – сказал Мизинчик, хозяйничая на кухне.

– А как же Васька?

– Васька опять в замке за крепостными стенами. Один день смилостивилась, даже на кладбище вместе съездили, а потом закрылась. Рохлик, ей тебя не хватает. Либо сюда забери, либо к ней уезжай. С тобой Васька другая. Не как прежде, но живая, – с грустью делился Мизинчик. Не хотел отдавать свою малышку никому, но падшему и вновь взлетевшему журналюге сам протягивал. – Не тороплю, не настаиваю, но пойми и меня. В Ваське вся моя жизнь. Обещал Лазарю беречь её, заботиться, а не получается. Что ни сделаю, всё мимо.

– Дай ей время, – Гоша осторожно лёг на кровать и медленно вытянул ноги. – Здесь она не сможет жить. У неё своё дело, дом, который связывает с отцом.

– Дело. Вот по-честному, Рохлик, какое это дело? Копается в железках, вечно вся грязная, тягает тяжести.

– Тяжести – это плохо, но ты видел, как она копается в железках? – на слове «как» Аллигатор взял восторженную ноту. – Просто песня.

– Ещё один больной на всю голову. Вы оба одинаковые. Ты с головой увязаешь в своих буковках, и она – в двигателях. Вас лечить надо. Как думаешь, если я куплю ей мастерскую здесь, в Москве, она согласится переехать? – Мизинчик стоял перед кроватью с поварёшкой в руке и смотрел в окно. – Здесь возможностей больше, другие запросы. Занялась бы оклейкой и вообще тюнингом. Сколько можно уже под машиной лежать?