Татьяна Русуберг – Мое лицо первое (страница 28)
Мы с Кэт беспомощно переглянулись.
– Ясно. – Учительница вздернула подбородок и перевела прищуренные глаза на Д. – Тогда, быть может, нам поможет Дэвид? А то он у нас уже весь искрутился от нетерпения.
«Вот, блин, – подумала я. – У Симоны после желтого душа из бутылки явно зуб на Монстрика, и кажется, она как раз решила этот клык наточить».
– А можно Дэвиду выйти? А то ему очень писать хочется, – раздался дурашливый писк Еппе с задней парты.
– Да, Симона[18], пусть он лучше выйдет!
– А то как бы снова чего не вышло!
– Или не вылилось…
– Не брызнуло!
Ну вот. Вроде Монстрик и не делал ничего, а снова стал клоуном для всего класса. И как только это у него получается?
Кстати, Симона – одна из учителей, которые присутствовали на беседах с родителями. Она, математик и наша классная руководительница, биологичка. Как и ожидалось, для меня все прошло безболезненно: трибунал мило потрепался с папой, мягко пожурил меня за болтовню на уроках и отпустил нас с миром. А я все пятнадцать минут с ними лицом к лицу в пустом классе думала о том, стоит ли рассказать правду. Про Эмиля. Про Тобиаса и остальных. Про то, что они делают с Д. Думала о словах Монстрика «будет только хуже». И о предупреждении его брата.
А еще я думала о том, что, быть может, они знают. Все, кроме папы, конечно. Ведь у взрослых тоже есть глаза и уши, как и у меня. И они наверняка умнее, чем я. Должны быть умнее, так? А если они знают, значит, специально ничего не делают? Или они пытались, но у них ничего не получилось? Тогда почему должно получиться теперь?
Когда мы вышли после беседы, то увидели Д. Он сидел в коридоре рядом с отцом и ждал своей очереди. Бульдог был в полицейской форме, наверное, приехал в школу прямо с работы. Быть может, из-за этого или из-за того, как Д. скрючился на стуле, обхватив колени руками, парень напоминал малолетнего преступника после задержания, разве что наручников на запястьях не хватало. Их заменяли всегдашние детские браслетики. Д. щелкал одним, оттягивая и отпуская резинку снова и снова.
Резкий повторяющийся звук, наверное, действовал на нервы Бульдогу, потому что он молча положил свою лапу на руку сына. Мы как раз проходили мимо. Я заметила, как Д. замер, будто пятерня на его предплечье была ядовитой каракатицей. Он даже не среагировал на наше приветствие. Так и сидел окаменев. Кажется, даже глаза под челкой не мигали.
А потом мы повернули за угол, и я больше не могла его видеть.
«Каким ветром унесло Шторма?»
После разговора с Генри Кавендишем мне стало настолько лучше, что я отважилась наконец пойти на занятия. Возможно, дело было в том, что я будто стала на шаг ближе к Дэвиду, поговорив с человеком, который провел рядом с ним последние пять лет. А может, я просто обрела цель, которая придала всему смысл. Во мне проклюнулся росток надежды, что еще возможно все исправить. Оплатить долги, которые казались неоплатными. И для этого нужно найти Дэвида. Найти его живым, пока смерть не нашла его, опередив меня.
Генри хотел, чтобы я еще раз поговорила с полицией. Рассказала то, о чем умолчала при первом допросе. Англичанин дал мне визитку следователя, который ведет дело Шторма, но я не торопилась звонить. Мне нечего было добавить к тому, что Магнус Борг – такое имя панциря значилось на визитке – уже узнал от Генри о прошлом Дэвида. Англичанин убеждал меня, что могут оказаться важны даже незначительные на первый взгляд детали, – но come on! Что могут убавить или прибавить детали десятилетней давности к простому факту: от Дэвида нет вестей уже одиннадцать дней! Он словно растворился в воздухе. Вышел из поезда в центре страны и – пуф! Камера видеонаблюдения на вокзале Фредерисии зафиксировала его размытое изображение, и на этом все.
Его кредитками нигде не пользовались.
Его телефон мертв.
Его электронный ящик забит непрочитанной почтой.
«Инстаграм» зарегистрировал последний вход в аккаунт Шторма еще до его вылета из Лондона.
Да, Генри был хорошо информирован.
Сегодня утром мне пришлось воспользоваться автобусом, потому что у велика спустило колесо. Но это меня вполне устраивало: не хотелось выслушивать утренний треп Мике-ля, у которого даже от езды на велосипеде дыхалка не сбивалась, – слишком о многом следовало подумать. Например, о Магнусе Борге. Такой же ли он неприятно дотошный, как его подчиненные? Как их там… Аллан и Ребекка. Что, если он привлечет меня за дачу ложных показаний? За препятствование следствию? А то и сделает главной подозреваемой – сладкая парочка в форме уже пыталась. Придется рассказать ему про амнезию. И тогда панцири наверняка захотят проверить мои слова и свяжутся с психотерапевтом. А что скажет Марианна, если на нее надавит полиция? Ведь возможно, что совершено серьезное преступление. Не зря я отказалась снимать сеанс на камеру. Страшно подумать, что кто-то еще мог бы увидеть, как меня размазывает по реальности тонким слоем.
Двери автобуса открылись. Я вышла в промозглый холод, остановилась на мгновение, отыскивая в карманах перчатки. Глаза скользнули по стойке с утренними газетами у дверей круглосуточного магазина. Ноги уже несли меня дальше, когда цепь в мозгу замкнулась и перед глазами вспыхнуло фото с первой страницы. Знакомое лицо крупным планом: одна радужка черная, другая – почти белая, волосы зачесаны назад, только длинная темная прядь словно делит лоб пополам.
Я застыла на месте. Кто-то из людей, спешивших с остановки, толкнул меня в спину. Кто-то пробурчал ругательство. Я развернулась и пошла обратно, волоча ставшие вдруг чугунными ноги. Мне нужно было это увидеть. Только бы фото Дэвида в газете не появилось по той же причине, по какой когда-то опубликовали снимок моего отца – вместе с некрологом.
Крупные желтые буквы заголовка расплывались, отказываясь читаться. Я тряхнула головой и приблизилась к стойке. Ну же, соберись!
«Каким ветром унесло Шторма?» Первая строчка наконец приобрела смысл. Под ней шрифтом помельче значилось: «Британская супермодель бесследно исчезла в Дании».
Безмерное облегчение, превратившее ноги в студень, смешалось во мне со злостью. Какого черта Генри не предупредил меня, что собирается обратиться в прессу?!
Я схватила «B. T.»[19]со стойки и начала лихорадочно читать.
«В Дании бесследно пропал 24-летний британец датского происхождения Шторм (полное имя Шторм Винтер). Шторм – модель одного из ведущих лондонских агентств, у него сотни тысяч поклонников по всему миру. Вот уже одиннадцать дней звезда подиума не выходит на связь, тем самым сорвав крупный контракт с японским “Vogue”. На основании заявления от агента Шторма датская полиция начала расследование…»
Ущипните меня! Шторм Винтер?! Я думала, Шторм – просто творческий псевдоним. Дэвид что, официально перестал быть Дэвидом?
«Шторм принадлежит к числу наиболее скрытных селебрити Туманного Альбиона. Его личная жизнь окружена тайной, что, несомненно, только способствовало популярности модели с необычной внешностью. Шторм – первый и пока единственный в мире мужчина-модель с гетерохромией – различной пигментацией глаз…»
Скрытный Шторм, сохранивший только часть своей фамилии. Что ж, на его месте я, наверное, тоже поменяла бы паспорт. Раньше я как-то особо не задумывалась о публичной стороне жизни Дэвида, а ведь за ним, вероятно, охотятся папарацци. Вот бы они обрадовались, если б им удалось раскопать хоть что-то о его прошлом! Это же просто золотая жила! И конец карьеры Дэвида.
Я представила на миг заголовки: «Красавец-модель имеет судимость за убийство», «Селебрити из психушки», «Шторм, молодой да ранний: хладнокровное убийство в пятнадцать лет». Вполне понятно, почему парень не афишировал свое настоящее имя.
Ладно, что там дальше?
«Британское посольство в Копенгагене взяло расследование дела об исчезновении модели под свой контроль. Полиция склоняется к версии о возможном самоубийстве Шторма, который в последний раз засветился на камере во Фредерисии.
Однако поиски тела в Вайле-фьорде[20]пока не дали результатов. Агентство “Next Management”, с которым сотрудничала модель, отказалось от комментариев, однако известно, что незадолго до поездки в Данию Шторм удалил все фото и комментарии из личного аккаунта в “Инстаграм”. Возможно, это связано с угрозами от неизвестного лица или группы лиц…»
Что значит «поиски тела»?! Какое еще самоубийство?! Генри не говорил ни о чем подобном!
– Вы за газету платить будете? У нас тут не читальный зал! – Девчонка лет шестнадцати в форменной толстовке магазина сверлила меня густо подведенными глазами. В руке она держала лейку – наверное, вышла подлить воды в выставленные под навесом цветы.
Я дернулась, будто меня застигли на месте преступления, стиснула «B. T.» и рванула что есть мочи прочь по улице.
– Эй! Какого хрена?! Эй!
Визгливые вопли только подстегнули. Интересно, Дэвид так же себя чувствовал, когда воровал выпивку в киоске? Блин! Надеюсь, он был тогда в лучшей форме, потому что у меня уже черные мухи перед глазами и во рту мерзкий вкус.
Фух! Я наконец остановилась, уперев руки в колени. Одна из них все еще сжимала несчастную газету. Кажется, Дэвид, ты плохо на меня влияешь. Я только что совершила первое в жизни преступление. А ведь у меня даже штрафов за неправильную парковку не было!