Татьяна Рубцова – Родственные души. Сборник рассказов современных писателей (страница 7)
– Ну перестань, – шептал я под её всхлипывания. – Всё хорошо же.
– Что хорошо?
– На работу не надо, кредит отдавать не надо, и за квартиру хозяйке не заплатим.
– У неё депозит, – Лена прижалась ещё сильнее, а я отстранился. Улыбаясь, поймал солёные губы. Она посмотрела на меня с удивлением и закрыла глаза.
Марк Олмонд затянул свою приторную «A lover spurned». Я потянулся к кнопке пропустить трек и передумал. Песня про всеразрушающую не рассуждающую обиду – не самая худшая музыка для конца привычного мира.
– Бенька – прошептала Лена.
– Что Бенька?
– Он просто кот, он ни в чём не виноват.
– Давай отпустим. Вдруг забьётся в какую-нибудь дыру и выживет.
Я обернулся. Наш кот лежал на заднем сидении, закрыв нос лапой. Уши поджаты, глаза косят на нас или в лобовое стекло, не разберёшь. Перегнувшись, я распахнул дверь.
– Захочет – убежит.
Беня выскочил из машины сразу. Возник перед капотом, жмурясь в лучах света. Прижав уши, пузом по снегу метнулся куда-то в сторону трассы и исчез в дренажной трубе. Я хлопнул ладонью по лбу и полез наружу.
– Ты куда?
– Сейчас!
Я распахнул багажник, вытащил пятилитровку воды и мешок с кошачьим кормом и поймал испуганный взгляд жены.
– Бенька домашний, помрёт без нас с голоду, – я подмигнул ей и поскакал к трубе, утопая в снегу, по мелким кошачьим следам. Пакет с кормом надорвал посередине и засунул в темноту, свернул пробку с баклажки и сунул её на бок туда же. Это всё, что мог для него сделать. Мне захотелось ещё раз увидеть его наглую рыжую морду, но внутри была кромешная тьма, даже глаза не светились.
Я вспомнил, как мы брали его на руки и подносили к люстре, где висели большой золотистый ключ и такая же сова. Сузившимися до тонких щёлочек зрачками янтарных глаз, он смотрел на игрушки и бил по ним мягкими лапами, а сова и ключ качались, но не падали. Это был, наверное, единственный способ подержать на руках нашего необщительного кота.
Пока не засвербело в носу, я нырнул в машину, и Лена обняла меня за шею:
– Не уходи больше, пожалуйста.
– Не уйду, – ответил я, собирая её слёзы. – Больше никогда не уйду.
По трассе с рёвом неслись машины, но ни одна из них не остановилась бы нас подобрать. На востоке штрихи расчёркивали небо, кажется, уже без перерывов. Я снова поймал мягкие губы жены. Она запрокинула голову, обхватила руками мою шею, запустила пальцы в волосы на затылке, а я сжал её так крепко, как мог, до стона и хруста в рёбрах. Никогда я не любил её сильнее, чем в этот момент.
За нашими спинами разгорелась заря. Заря на западе? Сегодня – запросто. Краем глаза я увидел чёрную тень вверху на обочине. Толстый мужик, пошатываясь, смотрел на запад, на покинутую Москву. Наверное, водитель фуры, из-за которой мы лежим в кювете закрытой автозаправки, но у меня не было сил и времени его ненавидеть.
Слабые отблески появились на его лице, полы распахнутого пуховика шевельнул ветер. В лучах нового, западного солнца, ослепительно яркого, без единого пятнышка, он стремительно обрёл и потерял объём, полностью залитый светом. Мне не хотелось тратить на него последние мгновения.
Заря разгоралась, сияние становилась все ярче, оно проникало через закрытые веки, ласковым теплом касалось кожи, оно было всё ближе и горячей. Сквозь закрытые глаза я смотрел на лицо своей жены, чёткое и яркое, без теней и полутонов – таким оно останется навсегда. Потом её черты растаяли в ослепительной, самой чистой и честной белизне. Всё случилось, как до́лжно и иначе не могло быть. Мы – не крысы.
*
Темно и жарко, где-то равномерно и уныло хлопает под порывами ветра железо. Бэнн-бэнн-бэнн. Резкий запах гари. Рыжий кот с подпалёнными усами высунул мордочку из отнорка: слева совсем темно, справа в туннель проникает слабый свет.
Ползком на брюхе, на полусогнутых лапах он прокрался к светлому пятну, обогнул спёкшийся пакет с кормом. Выход засыпало землёй, остался всего маленький промежуток у верхнего края. Кот заработал лапами. Дёргаясь и мяукая то ли от страха, то ли от боли, он протиснулся в дыру.
Коту неуютно. Он привык к дому, к тёплому ограниченному пространству с потолком над головой. К людям, которые насыпают ему еду. Иногда тот, кто кормит брал его на руки, чего он на самом деле не любил, и поднимал к огонькам наверху, под потолок, а он пытался сбить висящие игрушки под глупое сюсюканье. Игрушки качались, но не падали, как он ни старался.
Сейчас кормить некому, потолка нет, небо – далёкое и тяжёлое, прижало к земле. Слева, чуть дальше кот увидел строение с пустыми проёмами, усыпанными стеклом и мусором. Перед ним высокая железная башня, сваренная из арматуры, её обняла крышей сгоревшая машина. Кот по широкой дуге прошмыгнул мимо и втиснулся в дыру под завалом. Над головой появилась крыша, стало легче.
В этот момент посыпалась щебёнка, кто-то чертыхнулся. На кота упала тень. Он прижал уши, не зная: бежать или остаться. Внутрь спрыгнул человек. Лицо плотно замотано тряпкой. Разочарованным взглядом человек обвёл заваленное обломками помещение, и тут заметил кота.
– Киса. – раздался звонкий девичий голос – ты как здесь оказалась? Какая хорошенькая!
Девушка села на корточки и осторожно протянула руку. Кот прижал уши, но с места не сдвинулся: он очень хотел пить и есть, а люди кормят и поят. Девушка провела рукой по шёрстке. Кот раздражённо дёрнул спиной.
– У ты какая, с характером, – улыбнулась она. – Пить хочешь?
Достала бутылочку с мордашкой "hello, kitty", налила в пробку воды. Когда пробка опустела, налила ещё. В кошачьем брюхе громко заиграли свирели. Девушка рассмеялась:
– Ты голодная. Пошли поищем, сзади подсобка, может там что-то осталось.
Она подхватила кота на руки:
– Ага, ты у нас не киса, а кот. Буду звать тебя Рыжик. Не против? А я Аня. Я тут работала. Раньше, до этого всего…
Кот не возражал, у него не было имени. Девушка с Рыжиком на руках выбралась из полуразрушенного магазина заправки. Сильный ветер гнал тучи на запад.
Остров зверей
Татьяна Рубцова
Это был необычный остров. Его населяли звери. Остров находился в умеренных широтах, поэтому и животных там подобрали таких, чья область обитания проходила именно в этой климатической зоне. Там жили несколько семейств зубров, косуль, маралов, кабанов, лосей, рысей, медведей и волков. И более мелкие: лисы, зайцы-русаки, хорьки, ласки, бобры, ондатры вели свою жизнь в норках, строили плотины и копошились по своим мелким делам. Много было птиц. Каждый занимал определённую нишу, своё место в лесу и в небольшой долине, которую и называли Долиной волков.
Тут же, недалеко от берега, был построен небольшой дом.
Да – это был заповедник, но заповедник необычный. Два десятилетия работали генные инженеры, выводя новый вид. И им это удалось. Волки, рыси, лисы и медведи питались только овощами и лишь изредка – рыбой, живущей в реке, берущей начало в лесу и впадающей в неширокий пролив.
Служители жили в небольшом домике. У них было несколько крупных собак, в основном те, которые прибились к порту, и были забраны с улицы и привезены на остров. Собаки были все стерилизованные и плотоядные, им давали сухой корм. Ещё на острове, у домика прижился молодой домашний кабанчик, которого недавно кастрировали, чтобы не допустить его случки с дикими свиньями. После этого кабанчик страшно растолстел, разленился, всё время валялся возле крыльца и что-нибудь жевал. Собаки не обращали на него внимания, а люди только смеялись над ним, проходя мимо и бросая остатки бутербродов. Боров смешно гримасничал и подбирал кусочки, урча и хрюкая. Собаки даже не пытались отбирать у него еду, брезгливо обходя стороной.
Волки жили рядом, они тоже приходили к дому, грелись на солнышке. С собаками не общались. Со служителями были доброжелательны. Догар, вожак стаи, очень крупный серый волк даже подходил к старшему егерю и дружелюбно тёрся о его ногу большой лобастой головой с маленькими аккуратными ушами.
Старший егерь долго гладил его, чесал за ушами, с силой трепал по бокам и при этом смеялся, что делает зверю массаж.
Догар в ответ легонько сжимал жилистую человеческую руку своими мощными клыками, пожёвывал и довольно урчал. Они дружили и были счастливы находиться друг рядом с другом.
– Всё, брат, иди, мне нужно ехать, – егерь гладил и чесал его большую морду, обнимал и прижимал к себе.
Волк урчал довольно. Это походило больше на хрип, он рождался глубоко в груди и выходил из жаркой пасти ласковыми мягкими звуками.
– Догар, Догар, хороший, – егерь последний раз потрепал его, достал из кармана карамельку, очистил от бумажки и протянул на ладони волку.
Тот деликатно захватил лакомство языком, потом, слегка повернув голову на бок, зубами сжал конфету и побежал к группе волков, которые лежали на утрамбованной земле. Два серых щенка подбежали к нему, и волк, разгрызя конфету на две части, бросил им. Щенки схватили лакомство и бросились в разные стороны. Догар лёг рядом с тремя самцами, почти такими же крупными, как он сам.
– Ты становишься похожим на собаку, – сказал ему старый рыжий волк с совершенно седой мордой. Его звали Ихван, что значило – брат. И был он честный и справедливый. – Уже и руки лижешь человеку, дожил. Хвостом только начни вилять – совсем похожим на пса станешь.