Татьяна Пугачева – Зигзаги судьбы (страница 1)
Татьяна Пугачева
Зигзаги судьбы
Чужие письма
Зима в этом году выдалась такая, что казалось, будто весь мир за пределами Сосновки перестал существовать. Его замело, укрыло плотным белым саваном, и только старый УАЗ-ик с хлебом да почтовая машина раз в неделю пробивали колею в этой глухой, звонкой тишине.
Вера Ивановна поправила на плече ремень сумки. Сумка была тяжелой, кожа на ней залоснилась и потрескалась от времени, как и руки самой Веры. Внутри лежали газеты "районки", квитанции за свет, пара пенсий, но самое главное – то, чего там не было, тянуло плечо сильнее всего.
Она шла по улице, где из десяти домов жилыми оставались три. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу, но Вера не щурилась – привыкла. Она знала здесь каждую калитку, каждую собаку, каждую судьбу.
У дома Марьи Тихоновны Вера замедлила шаг. Калитка была не чищена, лишь узкая тропинка, протоптанная валенками самой старухи, вела к крыльцу. Из трубы шел жидкий, сизый дымок – топила Марья бережно, дрова нынче дороги.
Вера вздохнула, стряхнула снег с воротника и постучала.
– Войдите, не заперто! – донесся слабый, дребезжащий голос
В избе пахло сушеной мятой, старыми вещами и лекарствами. Марья Тихоновна сидела у окна, хотя видеть сквозь замерзшее стекло, да еще с ее катарактой, она ничего не могла. Она просто слушала улицу.
– А, Верка… – старуха повернула голову. Глаза ее, выцветшие до цвета весеннего льда, смотрели мимо гостьи. – Принесла чего?
– Пенсия, баб Маш, – Вера начала выкладывать на стол деньги, стараясь говорить бодро. – И за свет квитанция пришла, я уж сама оплатила в районе, ты мне потом отдашь.
– Отдам, отдам… – Марья Тихоновна суетливо закивала, но руки ее дрожали не от жадности к деньгам. – А еще? Больше ничего?
Повисла пауза. В углу громко, как молотком по наковальне, тикали ходики.
– Нет, баб Маш. Больше ничего.
Старуха как-то сразу сдулась, стала меньше ростом. Плечи опустились, голова ушла в пуховый платок.
– Забыл, – прошептала она, и в этом шепоте было столько тоски, что у Веры защемило сердце. – Витенька… Пятый месяц ни строчки. Жив ли? Или просто… не нужна я стала. Обуза ведь…
– Да что ты, – Вера подошла, неловко погладила ее по плечу. – Работа у него. Он же начальник в городе, сама говорила. Закрутился.
– До весны не доживу, Вер, – вдруг твердо сказала Марья. – Чует сердце. Так и помру, не узнав, как он там. Хоть бы весточку…
Вера вышла на улицу, когда уже начинало темнеть. Мороз крепчал. Слова старухи "не доживу" стучали в висках. Она знала Виктора – видела его лет пять назад, когда тот приезжал забирать отцовское ружье. Гладкий, сытый, с бегающими глазами. Он тогда торопился, все поглядывал на часы, морщился от деревенского запаха. Такой не напишет…
***
Вечером Вера долго сидела за кухонным столом. Перед ней лежал чистый лист бумаги в клеточку, вырванный из школьной тетради, и конверт с маркой, купленный сегодня на почте.
"Есть натуры, будто заранее предназначенные для тихого подвига любви", – почему-то вспомнилась ей фраза из старой книги, которую она недавно брала в библиотеке. Вера усмехнулась. Какой уж тут подвиг. Грех один – обман.
Но вспомнив потухшие глаза старой Марьи, она решительно взяла ручку.
Почерк Виктора она не знала, но решила писать крупно и размашисто, как пишут занятые люди.
"Здравствуй, мама! Прости, что долго молчал. Работы навалилось столько, что головы не поднять…"
Вера писала и сама начинала верить в этого нового Виктора. Она придумывала ему жизнь, которой у него, возможно, и не было. Она писала о том, что внучка Леночка (Вера помнила имя из разговоров Марьи) пошла на танцы, что они купили новую квартиру, но в городе душно, и он часто вспоминает их деревенский дом и мамины пироги с капустой.
"Ты береги себя, мама. Я тебя очень люблю и помню. Твой сын Витя".
На следующий день Вера несла письмо, спрятав его на самом дне сумки, словно контрабанду. Когда она вручила конверт Марье, старуха сначала не поверила. Она ощупывала бумагу скрюченными пальцами, нюхала конверт (Вера догадалась сбрызнуть его одеколоном "Шипр", который нашла у мужа в шкафу – для запаха "города").
– Читай, Вера, читай! – закричала она, и слезы покатились по морщинистым щекам.
Вера читала. И с каждым словом Марья Тихоновна оживала. В ее слепых глазах появился свет. Она выпрямилась, даже румянец проступил.
– Помнит… Пироги помнит! – шептала она. – А я-то, дура старая, думала… Верка, поставь чайник! Праздник у нас!
С того дня жизнь Веры изменилась. Раз в две недели она садилась за стол и становилась Виктором. Это оказалось трудно – не повториться, придумать новости, сохранить тон любящего, но занятого сына.
Но одного письма было мало.
– Витенька пишет, что премию получил, – как-то сказала Марья, прижимая к груди очередной листок. – Обещал прислать на дрова.
Вера похолодела.
В следующую пенсию она отсчитала от своих денег три тысячи рублей. Оформила перевод.
– Вот, баб Маш, прислал.
– Кормилец… – плакала старуха.
Ближе к Новому году Вера совершила маленькое безумство. В райцентре, в душном универмаге, она выбрала оренбургский платок – не просто вещь, а невесомую, снежно-белую паутинку. Стоил он столько, что пришлось молча пройти мимо прилавка с зимними сапогами, хотя в старых, латаных-перелатаных, уже предательски стыли ноги. Вера лишь упрямо поджала губы: перебьется. Она уложила подарок в коробку бережно, словно хрусталь, стараясь не примять пушистый ворс.
Когда Марья Тихоновна, путаясь узловатыми пальцами в бечевке, наконец развернула посылку и коснулась мягкого чуда, в избе повисла звенящая тишина. Старуха медленно, как святыню, поднесла платок к лицу. Она зарылась в него, жадно вдыхая запах новой шерсти, фабричной бумаги и того самого одеколона – запах далекой, сытой жизни.
– Им пахнет… – выдохнула она, и по пергаментной щеке поползла слеза. – Витенькой пахнет. Родным…
Вера стояла у порога, до боли стискивая в карманах озябшие руки, и чувствовала, как сердце жжет странная смесь стыда и торжества. Горькая, как полынь, радость. Она знала, что совершает подлог. Но видела и другое: эта ложь, теплая и пушистая, грела сейчас лучше любой печки. Именно она, а не дрова и лекарства, держала душу в дряхлом теле. Благодаря ей Марья пережила эту бесконечную зиму.
Весна пришла бурная, с капелью и черными проталинами. В апреле Марья Тихоновна слегла. Силы кончились, но уходила она спокойно.
Вера сидела у ее постели.
– Напиши ему, Вера, – прошептала старуха. Губы ее пересохли. – Ответ напиши.
Вера достала блокнот.
– Диктуй.
– "Милый мой сынок Витенька… Спасибо тебе за все. За доброту твою, за память. Я теперь спокойна. Знала я, что сердце у тебя золотое, хоть и характер отцовский, суровый, крутой. Живи долго, сынок. И не кори себя, что не приехал. Я знаю, ты занят. Я тебя и отсюда любить буду…"
Марья умерла под утро. Лицо ее было светлым и разгладившимся, а под подушкой, в наволочке, лежала стопка писем, перевязанная ленточкой.
***
На похороны Виктор приехал. Телеграмму ему отбил сельсовет. Он вылез из черного джипа – грузный, одышливый, в дорогом пальто, которое смотрелось нелепо на фоне покосившихся крестов сельского кладбища.
Он был раздражен. Дорога плохая, дела бросил, теперь еще с домом возиться – продавать за копейки.
После поминок, на которые собрались три старухи да Вера, Виктор зашел в дом матери разбирать вещи.
Вера мыла посуду, когда он вышел в кухню. В руках у него была та самая пачка писем. Лицо его пошло красными пятнами.
– Это что? – спросил он хрипло. – Откуда это?
Вера вытерла руки полотенцем и прямо посмотрела ему в глаза.
– Это письма. От вас.
– Я не писал этого! – он швырнул пачку на стол. Конверты рассыпались. – Это не мой почерк! "Пироги", "Леночка"… Какой бред! Вы что, деньги с нее тянули? Думали, я богатый, так можно…
– Денег я не брала, – тихо, но твердо сказала Вера. – Наоборот. Переводы от вашего имени приходили. И платок этот… тоже вы подарили.
Виктор осекся. Он посмотрел на пуховый платок, небрежно брошенный на спинку стула. Потом перевел взгляд на Веру. На ее старый свитер, на руки с въевшейся в кожу типографской краской.
– Зачем? – спросил он уже тише. – Зачем вам это надо было?
– Ей это надо было, – ответила Вера. – Она умирала, Виктор. От тоски умирала. Ей нужно было знать, что она не зря жизнь прожила. Что сын у нее – человек.
– А я, значит, не человек? – огрызнулся он, но как-то беззлобно, растерянно.
– Вам виднее, – Вера надела телогрейку. – Там, на столе, последнее письмо. Ее ответ. Она диктовала перед смертью. Прочтите. Может, поймете чего.