Татьяна Полуянова – Знахарка (страница 5)

Знала, что есть и над ними управа – могущественный дух полей Колос. Пожурила его, что навёл такую кутерьму и распустил пакостников, подольстила сдобными пирогами да брагой хмельной, надавила на жалость. Спросила:

– Великий и могучий Колос, если допустишь ты гибель пшеницы и ржи, если все поля погорят, а люди вымрут от голода, над кем верховодить будешь? Ведь богатство твоё люди делают. Надеюсь на тебя и твою мудрость, великий Колос. Я буду приходить чаще, но пока меня нет, присматривать за полями будут полевые девицы. Не обижай их, великодушный Колос. Они ведь стерегут и приумножают – твоё богатство.

Ничего не ответил великий Колос, но наверняка призадумался.

Наведя порядок на поле, Милада с улыбкой приветила налетевшую стаю добрых девиц с птичьими телами и долго любовалась их танцами в красующейся ржи.

Деревни, которые она посещала, оставались после неё со здоровыми ребятишками, непьющими мужиками, дойными коровами, высокими стогами на лугах и богатыми урожаями на полях.

К древним свиткам и страшной книге с тёмными знаниями Милада не прибегала. Сжечь их не решалась, но охраняла пуще глаза, чтобы не попали в чужие руки, чтобы уберечь людей от первобытного зла. Так и носила с собой в холщовой суме, переходя от селения к селению.

Однажды на пути из одного села к другому набрела Милада в лесу на раненого охотника. Рядом валялись сломанные стрелы, окровавленный охотничий топор. Всюду видны следы кабаньих копыт. Видно, большое побоище случилось. Охотник лежал на тропинке, истерзанный клыками дикого кабана, истекал кровью и тихо стонал в беспамятстве. Дни и ночи не отходила от него Милада, промывала раны водой из ручья, прикладывала целебные травы, поила отварами.

Ещё без сил и памяти охотник ловил её руку, прижимал к сердцу. А когда оздоровел, привёл её в своё селение. Сказал матери:

– Вот, матушка, жена моя Милада. Прошу любить и жаловать.

Стали молодые жить в его избе.

У Милады душа порхала птичкой-малиновкой, сердце трепетало, будто крылья бабочки. Она впервые не думала о старом колдуне, даже не вспоминала ни о нём, ни о делах его тёмных.

Ждала своего суженого из леса, пекла ему пироги с малиной да варила ягодные узвары – видела, любит сладкое муженёк. Выскакивала на крыльцо, как только заслышит шаги. Прижималась душой и телом, вдыхала его запах.

И он любил. Говорил мало – недаром носил имя Молчан. Любил молча. Ласкал её жаркими ночами, оберегал днём, не позволял поднимать тяжёлое, следил, чтобы ела хорошо сама, не отдавала ему лучшие кусочки.

Когда Милада узнала, что носит под сердцем ребёнка, стала ещё счастливей. Думала, что сумела поменять путь, начертанный ей старым колдуном. Думала, что пришло её простое бабье счастье.

Не ведала тогда, что ребёнок начнёт забирать её силу – просто чувствовала, что слабеет силушка знахарская. Перестала она слышать шёпот Кутника за печью, с полей улетели полевые девицы с птичьими головами, и снова начали проказничать ржаницы, не всегда удавалось унять крикливцы у соседских младенчиков, заговорить чирей и то получалось не с первого раза.

Но Милада не жалела о том. Хотела простого счастья со своим милым Молчаном. Хотела родить ему своего младенчика, собственного, да не одного…

Но беда стерегла. Выжидала удобного случая. Однажды охотник не вернулся с промысла. Сжалось нутро у Милады от дурного предчувствия. Задрожали колени. Заболело внизу живота. День ждала, другой, все сроки уже вышли, а его всё нет. Переборов страх и боль, пошла искать мужа.

Свекровь не пускала, кричала вслед:

– Куды ж ты, пузатая? Не ровён час упадёшь, скинешь… Не ходи! Все пропадёте там!

Видно, чуяло материнское сердце, что плохо там, в лесу. Что сынку её не помочь уже.

Так оно и вышло. Нашла Милада мужа – поломанного медведицей, снова при смерти. Пыталась спасти, лечила травами, шептала заговоры – не помогло: её знахарские силы иссякли. А что простая баба с такими ранами сделать может? Не затягивались они, не хотели срастаться кости. Почернело тело, смердеть начало.

Молчан прошептал перед смертью:

– Оставь меня, уходи из лесу. Спасай дитя. Я тебе не говорил, есть у меня и второе имя – Неустрой. Тебя встретил – думал, вот оно счастье, справлюсь теперь, переломлю плохое имя. Но так и не сумел устроить судьбу свою, как хотел.

Сказал и испустил дух Молчан. Зарыдала, завыла волчицей Милада. Тогда и настиг её старый чародей – это была его ловушка. Громом над головой прогремел его жуткий хохот.

– Вот ты и попалась! К-ха-ха-ха! От меня не убежишь, говорил же тебе. Крепко-накрепко держит невидимая вервь – тебя и меня! – Он схватил её невидимыми руками-граблями, ударил незримой клюкой, чуть не зашиб насмерть.

Но не убил, не сумел. Удар принял на себя нерождённый ребёнок, ещё в утробе унаследовавший материнскую силу. Выставил он преграду невидимую, позволил Миладе бежать.

Она вырвалась из цепких лап злого духа, побежала между деревьями. Ветки хлестали по лицу, животу, ногам. Её преследовали хохот и крики:

– Не убежишь, всё равно достану. Не тебя, так тех, кого ты любишь… любишь… любиш-ш-шь…

Голос превратился сперва в шёпот, потом в еле слышное шипение, и всё стихло. Она вырвалась из леса. Преследование прекратилось. Упала наземь в изнеможении.

На поляне перед лесом начались преждевременные роды. Долго Милада корчилась от боли в мучительных схватках. Потерявшая целительную силу, не сумела управлять схватками, как должно. Словно простая глупая баба сделалась. Всем помогавшая в родах знахарка себе помочь не смогла. Мальчик, желанный сынок её и Молчана, родился мёртвым. Ручки, ножки, тельце – всё целое у ребёночка. Головушка милая, бровки, глазки, носик. Только висит безжизненно головушка. Только не дышит, не сопит носик. Никогда не возьмёт материнскую грудь ротик, не закричит, не засмеётся. Не увидят глазки белого света. Мёртвый он.

Будто сама вместе с сыном умерла Милада. Сидела, качаясь из стороны в сторону, и не знала, как теперь жить. Она потеряла всё: мужа, ребёнка.

Снова одна.

Могла бы спасти любимого, если бы осталась сильной. Если бы не беремя…

Обламывая ногти, она выкопала голыми руками яму, уложила в неё своего мёртвого мальчика, кровиночку, завёрнутого в оторванный от юбки лоскут. Знала твёрдо: сын спас ей жизнь. Только вот зачем?

Когда приползла домой, спросила у свекрови, зачем второе имя Молчану дала.

– Дык заведено так. Обычай у нас такой: давать ребёнку два имени: плохое и хорошее. Плохое – сообщали всем, чтобы сберечь малыша от сглаза и порчи, а хорошее – настоящее – скрывали от посторонних.

– Ну? И какое же из двух оказалось плохое – Неустрой или Молчан? – с горечью спросила Милада.

– Плохим именем назначили Неустроя. Так и звали до пяти лет. А он не говорил до той поры. А как пять годков стукнуло, так и заговорил разом. Сказал: никакой я не Неустрой. Молчаном зовите. Так и переменили.

– Вон оно как. Видать сработало плохое имя, да не так, как задумано было, – сказала Милада, обнимая старуху. Одно горе у них на двоих случилось: обе они, свекровь и невестка, в одночасье потеряли своих сыновей.

В глубине души Милада прекрасно понимала, что вовсе не имя виной гибели Молчана-Неустроя. Сама она эту беду породила, когда ослушалась чародея. Сама взрастила, когда огню предала его дряхлое тело, отказалась принять в себя его чёрную душу и дар колдовской. Думала, убежать смогла – навсегда освободилась, – ан нет, по-прежнему крепко держит её колдун невидимой вервью. Даже мёртвый.

Долго приходила в себя Милада. Долго не заживало разорванное в неправильных скоропостижных родах бабье нутро. Спасибо свекрови – помогала, лечила как умела. Оздоровела телом Милада. Только стала потом стареть быстро. За год постарела на все семьдесят и семь лет, что с чародеем ходила и оставалась молодой и румяной. Волосы поседели у Милады, избороздили лицо морщины, спина сгорбилась.

Жила как в дымке. Застила свет пелена. Спрашивала себя: зачем живу? И не находила ответа. Постепенно из этого зыбкого тумана начала возвращаться её знахарская сила. Снова Милада стала видеть духов деревни и полей. Снова стала слышать Кутника. Хозяин дома шептал ей ночами:

– Живи, живи, знахарка, не для себя живи – для людей.

Вместе с возвращением знахарской силы пришло знание: любовь, семья – слабость для той, кто носит эту силу в себе.

Счастье – не для неё. Знахарка не может быть счастливой.

Но ведь и не померла она. Для чего-то осталась жить. Может, как раз для того, зачем пришла в этот мир?

Скоро до Милады стали доходить слухи: в родных местах, в лесу, где она оставила умирать колдуна, начали пропадать люди. Селяне рассказывали о странном безмолвии чащи, где не щебечут птицы, не слышно поступи зверя, но бродят чёрные тени, пожирающие охотников. Слухи о безымянной нечисти, поселившейся в сердце дремучего бора, разбудили знахарке память о чародее и сомнение, так ли хорошо сумела она запечатать древнее зло в лесной чаще.

Милада чувствовала, что в том, что пропадают люди, есть и её вина. Чародей не обрёл покоя. Не совершив до конца передачу своего тёмного дара, он стал чудовищем, которое ждёт подходящего момента, чтобы выйти из леса. Знахарка сама – в ответе за каждого исчезнувшего путника, за каждую погубленную душу.

Она поспешила вернуться домой – туда, откуда начался её путь.