Татьяна Полуянова – Знахарка (страница 4)

Ноги и руки вздымались и падали; корчились и выворачивались колени и локти; дугой выгибалась спина; издавая жуткую вонь, горела седая борода. Голова моталась из стороны в сторону, надеясь отделиться от тулова и выскочить из костра. Но огонь не спешил расставаться со своей добычей.

Милада не видела, как лопнуло бельмо на беременном левом глазу колдуна, как разродился он струйками жёлтого гноя, которые превратились в жаб да ящериц, выскочили из огня и разбежались по лесу. Не видела она, как покачнулся воткнутый в землю посох и встал на месте ещё крепче, как блеснули адские огни в пустых глазницах черепа. Не узнала Милада, что хитрый колдун успел запечатать в посох часть своей силы и что теперь он будет ждать до скончания века – её, обманщицу, которая не оправдала его надежд, или тех людей, кто с ней связан – тех, кого она любит. Пусть только она или её родные приблизятся к этому месту. Вот он, посох, на страже. Череп на его макушке, то ли людской, то ли зверя какого, зорко смотрит по сторонам чёрными провалами глазниц.

Наконец его тело сгорело, а злая душа, не получив нового вместилища, оказалась навсегда запечатанной в том лесу.

Долгое время Милада скиталась по земле, переходя из деревни в деревню, уходя всё дальше от леса, где оставила старого колдуна. Она старалась забыть о годах учения и о нём самом.

Всеми силами пыталась по дороге поправить тот вред, который она нанесла людям, полям и животным по научению Ведагора.

Там, где старый колдун призывал на поля чёрные тучи и град, уничтожавший посевы, Милада резала чёрную курицу и окропляла кровью землю – лечила от недорода. Чтобы помирить мужа и жену, которых чародей рассорил до готовности к смертоубийству, знахарка поила их отваром листьев дуба и берёзы, растущих рядышком, словно обнявшись. Семьям, которых они с Ведагором разоряли до нищеты, советовала завести в огороде красавку и поливать её молоком. Это возвращало им богатство и счастье.

Летом Милада бродила по лугам, собирала травы. А на зиму оставалась в какой-нибудь избе победнее, помогала хозяевам сладить дела.

Однажды, поселившись у бедной вдовы, помогла ей избавиться от страшного недуга.

Каждую ночь приходил к вдове нечистый в виде её почившего мужа. Требовал браги, жрал, пил и начинал куражиться. Силой брал женщину, грубо, как и тогда, когда был жив. Если отказывалась, сумела вырваться и убегала, ловил, наказывал батогами, как сноровистую кобылу, и снова сильничал.

– Боюсь его, изверга, пуще, чем живого боялась. Знаю, что помер, сгорел от пьянки, год уже, как похоронила. А он всё приходит, измывается. – Вдова плакала, показывая синяки на руках и шее.

– А людям, кому-нибудь пробовала рассказать об этом? – спросила Милада. – Они, ночные нечестивцы, ведь пуще всего боятся огласки.

– Какое там! Кому такое расскажешь? Стыдно о таком говорить. Мужа похоронила, а сама с нечистью в постели каждую ночь кувыркаюсь… Засмеют люди, закидают камнями…

– Любила мужа-то?

– Любила, матушка. Хоть и бил, но ведь коли бьёт, то и сам любит. До сих пор жалею, что ребёночка с ним не нажила. Печалюсь о ребёнке-то.

– То-то и оно. Это тоска-печаль тебя и гложет, привечает нечистого. От него и понести можешь. Родить от нечистого – вот это пострашнее будет.

– Что делать-то, матушка? – Вдова в испуге повалилась на колени, протянула руки. – Помоги!

Три дня и три ночи шептала Милада заговоры от тоски хозяйки по мёртвому мужу, закрывала на замки лазейки для нечистого, кропила отварами обережных трав углы в доме, порог и крыльцо.

– Ну, вот и всё, – весело сказала она на четвёртый день. – Спи спокойно, красавица. А ещё лучше – советую тебе – приглядись к Черноусу, бортнику. Ведь тоже мужик вдовый, как и ты. Приветишь его – появится у тебя новый муж – не до тоски по старому будет.

– Так у Черноуса-то детей – семеро по лавкам! – боязливо воскликнула вдова.

– Ты же сама о ребёнке думаешь. А тут тебе готовые дети, большие уже, помощники. А там, глядишь, и новых нарожаете.

Вдова призадумалась. А ближе к весне перешла жить к Черноусу, оставив свою избу Миладе. Да только не нужна была ей эта изба в чужой деревне. Как только пригрело солнышко, подхватила она суму со свитками да нехитрыми своими пожитками да и тронулась в путь.

На другую зиму остановилась Милада в избе у мужика с беременной женой. Вот-вот должна родить хозяйка. Только вместо радости – печаль на её лице прочитала Милада. Стала расспрашивать, что да как.

– Не первым ведь ребёнком ходишь, вижу. А сама бездетная. Что с другими-то ребятами случилось, старшими?

– Не первый, матушка, угадала. Седьмого ношу. Шестеро померли. Четверо ещё в утробе, мёртвых родила, а двое – девочки-двойняшки – во младенчестве.

– Отчего померли?

– Приспала их. Во сне задавила. Не подумай, не со злого умысла. Кричали больно, день и ночь напропалую, измоталась с ними, вот и уснула крепко, во сне приспала.

– А муж что? Бьёт тебя?

– Нет, матушка, ладим с ним, муж и сам в горе великом. Столько живём, и он, и я вроде здоровые, а детишек наделать не можем.

– А сейчас что? Дай я тебя осмотрю.

Баба покорно легла на лавку.

– Всё хорошо, – сказала знахарка. – Ребёнок лежит правильно. Готовится уже выйти на белый свет. Родишь скоро. Не бойся. Помогу тебе. Сама не заметишь, как родишь. Будто по-большому сходишь.

Накануне родов Милада велела хозяину натопить баню. Вместе с хозяйкой выскоблила добела полок и лавки. Развесила под потолком пучки душицы и мяты, чабреца, зверобоя да полыни, чтобы отвадить злых духов. Трижды прочитала заговоры на благополучное разрешение от бремени.

– Видишь, в бане должно быть так же тепло, влажно и уютно, как в твоей утробе. Всё должно быть наполнено любовью. Чтобы младенчик выпал из мамкиного домика в такое же безопасное место, а не в мороз, стужу и неприязнь.

– А вдруг нечисть какая его подхватит?

– А баенник на что у нас? Мы же у него в гостях. С подарками пришли. Видела, я мёду ему поставила да краюшку свежего хлеба принесла.

– Н-нет, не видела, – обиженно, словно её обманывают, ответила родиха.

Милада засмеялась.

– Так это оттого ты не видела, что сильно быстро баенник угощенье принял. Руку лохматую протянул, схватил и уволок за печку. И хорошо, что уволок. Рад, значит, что к нему обратились, и помогать будет – закроет все дыры, из которых сквозит страхами. Закроет щели, в которые могут злые духи просочиться. Да и травы помогут.

– Не знала я этого. Всех дома рожала сама прямо на койке.

– Вот видишь! Да ещё боялась, поди. Не верила, что новую жизнь сумеешь дать. Вот смертушка их и подкараулила. Они же, жизнь и смерть, как две подружки, рука об руку идут, рядышком… Неправильно это – думать о страшном. Надо думать о хорошем. И ребёночка должны принять добрые руки.

– Как у тебя? Ой! Ой-ё-ёшеньки! Что это? Почему так больно-то?! Счас обделаюсь! Ух, а прошло уже! – родиха выдохнула. – Что это было-то? И орёт уже кто-то!

Она изворачивалась, пытаясь заглянуть себе между ног.

– Лежи-лежи! – прикрикнула Милада. – А это и было. Родила ты скоренько. Быстрые, стремительные роды у тебя случились. И ребёночек славный родился. Он-то и кричит, родимый. Хорошо это. Мальчик у тебя. Сыночек. Сейчас пуповину обрежу и дам тебе, покормишь.

– А разве можно кормить-то сразу? Я как четверых мёртвеньких сама родила, так на пятые роды бабку Нелюбу позвала. Она двойню мою принимала. Так не велела кормить сразу, бабка-то. Говорит, молозива эта вредная сначала в грудях течёт.

– Вот и неправду твоя Нелюба сказала. Молозиво – то самое, что ребёночку и нужно. Поэтому и кричали дочки твои, что голодные были. На-ко вот, корми, мамочка, сына. Богатырём он у тебя вырастет, мамкиной защитой.

Милада оставила мать с новорождённым ребёнком в бане, а сама вышла на воздух. Под дверьми топтался хозяин, ни жив ни мёртв от бледности, коленки дрожат, бородёнка трясётся.

– Радуйся! Сын у тебя! – сказала Милада.

– Живой?

– А то как же? Конечно, живой. И долго ещё жить будет, коль не приспите дитя. В люльку его, отдельно от себя спать укладывайте. Тогда и не придавите.

– Так орать будет, титьку просить.

– А ты сам подойди. От матери-то молоком пахнет, вот он и просится к ней. А сам и не всегда есть хочет. Просто скучает. Вот и плачет, маленький. Подойди, папаша, дай ребёночку водички попить, в сухое заверни. Он и дальше спать будет.

– Да как же?.. Я же мужик, руки вон к бороне привыкли, да к топору… Как я?..

– Как-как? Ка́ком! Ты же отец! Любишь жену свою?

– Люблю.

– Вот и хорошо. И сына люби. Всё по любви делайте. И будет вам счастье.

Бескорыстно, за кусок хлеба и миску похлёбки лечила Милада жителей деревень и селений от порчи и сглаза, от лихоманки и трясавицы, заговаривала зубную боль, болезни глаз и бесплодие, принимала роды у баб, помогала телиться коровам и жеребиться кобылам.

А с наступлением весны прощалась с хозяевами и снова отправлялась в путь.

Проходя полями, она не боялась говорить ни с мелкими пакостными полудницами, ни со злыми огромными ржаницами, убирала сотворённые ими заломы, поднимала сломанные стебли и радовалась, когда они вставали на место и прирастали к отчему корню. Не боялась ни житную бабу, ни житного деда. Приносила им угощение, разговаривала ласково. Но умела и пригрозить, если вздумают на поле пал учинить.