Татьяна Осина – Тайна Тисульской принцессы (страница 2)

Но никто не двинулся.

Тогда он повторил громче:

— Немедленно закрыть.

Один из рабочих попятился. Другой, наоборот, наклонился ближе, словно хотел убедиться, что ему не почудилось. И в этот самый момент женщина открыла глаза.

Позже каждый, кто стоял тогда у ларца, будет вспоминать это по-разному. Один скажет, что глаза были голубые. Другой — серые. Третий поклянётся, что веки лишь дрогнули от света. Четвёртый спустя годы решит, что это вообще был отблеск неба на жидкости. Но в ту секунду назад отшатнулись все.

Карнаухов не отступил.

Сам не понял почему.

Может, потому что ноги отнялись. Может, потому что увидел раньше других то, чего не заметили остальные: на белом, почти прозрачном запястье женщины был тонкий след, тёмный и аккуратный, слишком похожий на прокол иглой.

Не древность.

Не сказка.

Не чудо.

Что-то другое.

Что-то, чего здесь быть не должно.

— Закройте, я сказал! — рявкнул человек в плаще так, что сорвался голос.

Крышку вернули на место с глухим ударом, и только тогда люди задышали. Заговорили сразу все. Кто-то кричал, что видел, как она моргнула. Кто-то требовал врача. Кто-то твердил, что надо звать учёных. Кто-то уже шептал слово «нечистое», хотя ещё час назад смеялся над старухами из посёлка.

К вечеру разрез оцепили.

Приехали машины, каких в Ржавчике раньше не видели: тёмные, тяжёлые, без лишних знаков. Поставили людей по периметру. Начальство бегало с лицами, на которых было написано не удивление, а готовность подчиняться. У рабочих проверяли фамилии. Просили документы. Записывали, кто стоял рядом, кто подходил, кто смотрел, кто трогал. Особенно — кто трогал.

Участковый вдруг стал маленьким и ненужным.

Председатель сельсовета говорил теперь только после паузы.

А мужчина в сером плаще уже не снимал кепку и не смотрел людям в глаза.

Карнаухова отвели в сторону последним.

Солнце опускалось за отвал, и по чёрной земле тянулись длинные тени техники. Временный стол устроили прямо в конторке у въезда. Стакан с мутной водой. Журнал. Лист в клетку. Двое незнакомых. Один писал, другой спрашивал.

— Фамилия.

— Карнаухов.

— Имя, отчество.

Он ответил.

— Кто ещё находился рядом в момент обнаружения?

Он начал перечислять, но его перебили.

— Не торопитесь. Вспоминайте точно.

У пишущего были чистые ногти. Карнаухов почему-то заметил именно это и сразу понял: этот человек не имеет к разрезу никакого отношения. Он не пах потом, соляркой или угольной гарью. От него пахло табаком и чем-то больнично-чистым.

— Что вы увидели после вскрытия? — спросил второй.

Карнаухов молчал.

— Вы меня слышите?

— Женщину, — наконец сказал он.

— В каком состоянии?

Он хотел ответить: как живую.

Но почему-то сказал иначе:

— Не понял.

Второй мужчина посмотрел на него долго, почти с интересом.

— Вот именно, — произнёс он тихо. — Не поняли. И никому не рассказывайте то, чего не поняли.

Уже стемнело, когда его отпустили. Посёлок жил слухом. В каждом окне был свет. У магазина толпились бабы в платках, мальчишки носились по улице, повторяя чужие страшные слова, старики сидели на лавке и делали вид, что ничего особенного не произошло, а сами не уходили домой, будто боялись пропустить продолжение.

Жена встретила Карнаухова на пороге.

— Что случилось?

Он долго снимал сапоги. Потом выпрямился и вдруг понял, что не знает, с чего начать. С белого камня? С лица в прозрачной жидкости? С того, как на разрезе военные — или не военные, чёрт их разберёт — стали командовать так, будто поселок им принадлежал всегда? Или с того короткого взгляда из ларца, который, возможно, ему просто почудился?

— Ничего, — сказал он.

Жена сразу поняла, что это ложь.

Ночью он не спал.

Ветер бил в ставни. В углу посвистывал чайник, забытый на плите. За стеной кашлял сын. Время от времени по улице проходила машина, и тогда свет фар скользил по потолку, как чужая рука. Ближе к утру Карнаухов всё-таки задремал и увидел во сне разрез — не таким, как днём, а пустым, без людей и техники. Только чёрная выемка в земле и белый ларец посреди неё.

Во сне крышка была открыта.

Женщина сидела внутри, опустив ноги на угольную крошку, и смотрела прямо на него.

— Поздно, — сказала она.

Он проснулся от собственного крика.

В доме было темно, но не совсем. За окном стоял свет. Не лунный, не утренний.

Во дворе работали фары.

Карнаухов подошёл к занавеске и осторожно отвёл край.

У калитки стояла чёрная машина.

Рядом курил человек в сером плаще.

И в этот момент Александр Карнаухов понял главное: то, что нашли на разрезе, не собирались прятать от мира.

Это собирались забрать у людей.

Глава 1. Бумага и глина

Утро в Тисуле начиналось не с солнца, а с печных труб.

Пока свет только собирался над крышами, посёлок уже дышал углём, мокрыми дровами, холодным железом и тем особенным деревенским покоем, в котором всегда скрыта чужая беда. На центральной улице было ещё пусто, только у хлебного стояли две женщины с сумками, да у раймага грузчик, сутулый и злой с недосыпа, вытаскивал ящики, будто наказывал их за собственную жизнь.

Следователь районной прокуратуры Сергей Андреевич Корнеев шёл быстро, не глядя по сторонам. Он не любил опаздывать и ещё больше не любил, когда за ним присылали машину без объяснений.

Машина ждала у крыльца с работающим мотором.

Старенький «газик», заляпанный до дверных ручек, смотрелся так, будто приехал не из райцентра, а прямо из ночной драки с дорогой. За рулём сидел шофёр из исполкома, молодой, ушастый, с лицом человека, которому уже велели молчать.