Татьяна Осина – Странный дом (страница 5)

Не потому, что испугалась. Не потому, что поверила. А потому, что ей не хотелось превращать утро в липкую бытовую ссору, где никто не виноват, но осадок остаётся на весь день. Кофе остынет, тосты станут резиновыми, Данил уедет злым, и эти часы разлуки превратятся в долгие, тяжёлые часы, где вместо покоя будет раздражение и чувство недосказанности.

Она не хотела себе этого.

Вместо этого Алина просто кивнула и убрала руку — медленно, без резкости, будто поправляла кружку, которая стояла рядом. Но Данил всё равно заметил. Конечно, заметил. Он вообще всегда чувствовал её настроение быстрее, чем она успевала подобрать к нему слова.

— Эй, — тихо сказал он. — Не начинай.

— Я и не начинаю.

— Вот именно так ты всегда и начинаешь.

Она усмехнулась — коротко, без тепла, но и без злости. Просто чтобы показать: она не злится. Она просто… не знает. Не знает, что с этим делать.

Данил посмотрел на неё ещё секунду, потом вернулся к омлету.

Дождь за окном усилился.

---

Через двадцать минут он уже одевался в прихожей.

За это короткое время Алина успела убрать со стола, вымыть тарелки и кружки (не доверяя посудомойке, которую Данил вечно загружал неправильно), собрать с пола книгу, застелить кровать и дважды проверить телефон — хотя никто не звонил и не писал.

В прихожей было тесно. Вешалка ломилась от курток, на полу валялась пара обуви, которую давно пора было выкинуть в мусор, и стоял зонт — тот самый, сломанный, с торчащей спицей, о который Данил каждый раз спотыкался и каждый раз обещал «на днях починить». Алина прислонилась плечом к стене, скрестила руки на груди и наблюдала за сборами.

Данил суетился. Искал ключи — хотя они висели на крючке, прямо перед носом. Проверял телефон — дважды, словно боялся, что тот исчез. Перебирал бумажник — вынул карту, положил обратно, снова вынул. Затем поднял с тумбочки какую-то папку с документами — тёмно-синюю, плотную, с толстыми гранками внутри — и прижал её под мышку, как футбольный мяч.

Он собирался быстро — слишком быстро для человека, который говорил про «полдня». Он собирался как человек, который мыслями уже на полдороге, тело просто догоняет.

— Возьми зонт, — сказала Алина.

— Он сломан, — ответил Данил, не поднимая головы. Он натягивал кроссовки — те самые, с грязными шнурками, которые она предлагала выбросить уже раз десять.

— Тогда мой.

— Твой розовый, с кошками? Никогда.

— Значит, промокнешь как взрослый мужчина.

Он натянул на себя куртку — тёмно-оливковую, на молнии, с высоким воротником, который придавал ему вид то ли журналиста в командировке, то ли шпиона на отдыхе. Алина не знала, зачем ему такой воротник, но помнила, как он радовался этой куртке в магазине: «Смотри, как удобно, можно поднять и вообще никого не видно». Она называла её «курткой-невидимкой».

— Справлюсь, — сказал он теперь и усмехнулся.

Потом подошёл к ней.

Алина уже знала, что будет дальше — этот вечерний ритуал, перенесённый на утро. Он подойдёт вплотную, слегка наклонится, потому что она чуть ниже, и поцелует. Нежно, но быстро, чтобы не задерживать. И скажет что-то вроде «скоро буду».

Так и случилось.

Почти.

Он поцеловал её — коротко, но так, как целуют не на автомате, а с вниманием. Губы коснулись её губ, задержались на долю секунды дольше, чем обычно. А потом он отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Я наберу, как доеду, — сказал он.

— Обязательно.

— И когда поеду обратно.

— Тоже обязательно.

— И если задержусь.

— Данил.

— Что?

— Просто не пропадай.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. В его взгляде было что-то, чего она не смогла прочитать. Не тревога — он никогда не тревожился перед дорогой. Не вина — он не чувствовал себя виноватым. Что-то другое. Какая-то мысль, которую он не произнёс вслух, но которая висела в воздухе между ними, как задержавшееся дыхание.

— Не пропаду, — сказал он наконец.

Дверь закрылась.

Алина ещё несколько секунд стояла в прихожей, глядя на тёмное дерево двери, будто могла увидеть сквозь него, как он нажимает кнопку лифта, как спускается вниз, как выходит под дождь. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжёлое, что-то, чему она не знала названия.

Не страх. Не тоска. Предчувствие.

Но она прогнала его, как прогоняют утром нелепую мысль, за которую потом будет стыдно. Заварила себе чай (кофе она пила только один раз по утрам, это было правилом), села за ноутбук и попыталась погрузиться в работу.

День шёл вязко.

Сначала она отвечала на письма — короткие, деловые, в которых ни одного живого слова. Три клиента подтвердили встречи, один перенёс на следующую неделю, ещё один прислал счёт с ошибкой, которую пришлось перепроверять трижды. Потом она зачем-то разобрала папку на рабочем столе: сортировала файлы, переименовывала, удаляла то, что не понадобится никогда. Потом прочла новость о повышении налогов дважды — не потому, что не поняла, а потому, что не могла заставить себя сосредоточиться. Потом вспомнила про бельё в машинке — оно отстиралось уже час назад и теперь ждало, когда его переложат в сушку, холодное и скомканное.

Потом она снова села за ноутбук и поняла, что уже третий раз перечитывает один и тот же абзац в рабочем документе.

«С учётом изложенных выше факторов, целесообразно пересмотреть подход к формированию бюджета на второй квартал...»

Она смотрела на эти слова и не видела их. Вместо них перед глазами стояла дверь, которая закрылась. И взгляд Данила — тот, последний, который она не смогла прочитать.

В квартире было слишком тихо.

Не та тишина, которая бывает, когда наслаждаешься одиночеством. И не та, в которой можно работать. Другая. Выжидательная. Тишина пустого пространства, где на одного человека больше воздуха, чем нужно, и этот лишний воздух давит на уши.

Алина встала, подошла к окну.

Дождь не закончился. Он только сменил характер: стал ровнее, холоднее, как фон, от которого нельзя избавиться. Капли текли по стеклу, искажая вид на двор, на мокрый асфальт, на редких прохожих, которые спешили под козырьки подъездов, как подраненные звери в норы.

Она сварила себе ещё кофе — уже второй за день, нарушив правило. Заварила в турке, на медленном огне, следя, как тёмная пенка поднимается и вот-вот перельётся через край. Кофе пах горечью и кардамоном — Данил любил добавлять кардамон, и она привыкла.

Потом она подошла к окну с кружкой в руке и набрала его сама.

Телефон пиликнул один раз, второй.

И потом — женский голос, ровный, механический, не обещающий ничего хорошего:

«Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже».

Алина опустила телефон, посмотрела на экран. Четыре пропущенных вызова — нет, это было раньше. Один. Один только что.

«Абонент временно недоступен».

Она набрала снова.

То же самое.

— Да брось, — сказала она вслух, и голос в пустой кухне прозвучал чуждо, слишком громко. — Просто трасса. Просто связь плохая.

Через десять минут телефон коротко завибрировал.

Данил.

Она схватила его так быстро, что едва не выронила, и нажала на зелёную кнопку, даже не глядя на экран.

— Да? — сказала она, и в голосе прозвучало больше облегчения, чем ей хотелось бы.

В трубке слышался ветер. Не тот, домашний, который шуршит за окном, а открытый, полевой — упругий, сырой, бьющий в микрофон с разной силой, как пульс. Проезжающие машины — редкие, одна за другой, с характерным шумом шин по мокрому асфальту. И какой-то глухой металлический звук, повторяющийся через равные промежутки. Будто что-то ударяло о что-то железное.