Татьяна Осина – Странный дом (страница 28)

Не Ева. Мужчина. Тот, что стоял справа.

Усмешка была негромкой, сдержанной, почти профессиональной. Так усмехаются врачи, когда пациент говорит «я не буду болеть».

— Вы всё ещё думаете, что находитесь снаружи системы, — сказала Ева. В голосе её не было злорадства. Только знание. — Это ошибка. Вы уже внутри. Просто пока не поняли, на каком уровне.

У Алины похолодели руки.

Она вдруг ощутила себя не охотником, не судьёй, не мстителем. Мышью в лабиринте, который строился задолго до того, как она в него вошла.

Рядом Сергей шепнул:

— Сейчас.

— Что? — не поняла она.

— Молись, — сказал он и резко рванул вперёд.

Алина не успела отреагировать. Он приподнялся, почти вгрызаясь пальцами в глину стены канавы, цепляясь за корни, выдирая куски мёрзлой земли из-под ногтей. Алина инстинктивно схватила его за локоть, думая, что он сейчас вылезет наверх — прямо к ним, прямо в руки, — и это будет конец.

Но Сергей рванул не вверх.

Влево.

В сторону низкой, почти незаметной трубы, скрытой бурьяном и старыми, полусгнившими ветками. В темноте её невозможно было заметить сразу: старый бетонный слив под дорогой или под насыпью, достаточно широкий, чтобы протиснуться ползком, достаточно длинный, чтобы вывести на другую сторону.

— Туда! — выдохнул он и нырнул в чёрный провал, увлекая Алину за собой.

Сверху мгновенно послышалось движение.

— Они уходят, — спокойно произнёс мужской голос.

Ни крика. Ни паники. Ни команды «догоняй».

И от этого стало хуже. Гораздо хуже, чем если бы они заорали и побежали.

Алина нырнула следом за Сергеем в трубу, едва не ударившись виском о бетонный край. Боль была острой, короткой, но она её почти не почувствовала — адреналин глушил всё. Внутри пахло холодной водой, илом, ржавчиной и чем-то ещё, сладковато-приторным, от чего хотелось зажать нос.

Пространства было так мало, что приходилось двигаться почти на четвереньках, согнувшись в три погибели. Куртка, и без того мокрая, сразу намокла окончательно, прилипла к телу, стала тяжёлой и неудобной. Ладони скользили по слизи, покрывающей бетон, пальцы натыкались на какие-то острые выступы, царапались, скользили.

Сергей полз впереди — тяжело, с хрипом, иногда останавливаясь на секунду, чтобы перевести дыхание. Алина слышала, как его ногти скребут по бетону, как воздух с трудом проталкивается сквозь суженное болью горло.

Позади, из входа в трубу, послышались приглушённые звуки — шаги, короткий скрежет, чей-то голос, сказавший: «Они в дренаже».

Значит, они знали про трубу. Заранее знали.

Алина вдруг поняла, что Ева не случайно говорила так долго. Говорила, чтобы они сидели на месте. Чтобы не начали двигаться раньше времени. А когда они всё-таки рванули — их уже ждали.

— Быстрее, — прошептал Сергей. Голос его эхом отдавался в бетонных стенах, искажался, становился чужим.

— Я и так… — начала Алина, но договорить не успела.

Потому что позади, где-то в начале трубы, раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.

Кто-то спускался в канаву.

Шаги. Тяжёлые, уверенные. Металлический щелчок — фонарик, который включили, прикрыв рукой, чтобы свет не бил вперёд. И голос Евы — теперь ближе, глуше из-за бетона, но всё такой же спокойный, всё такой же вкрадчивый.

— Алина, подумайте, — сказала она, и каждое слово отдавалось в трубе, как камень, брошенный в колодец. — Человек, который ползёт сейчас перед вами, уже приводил к нам полицию. Выдумывал смерти. Срывался. Нападал на людей. У него нет жилья, нет работы, нет семьи. Вы уверены, что хотите доверить ему мужа?

Сергей замер на мгновение.

Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы Алина почувствовала, как в неё снова пытаются вбить клин. Не фактами. На слабом месте. На незнании.

Она ничего не знала о Сергее. Вообще ничего. Только его слова. Следы на запястьях. Сломанное дыхание. Визитку «Дома Обновления», которую он хранил, как доказательство или как напоминание. Предупреждения. Терпение.

Всё.

Этого было достаточно, чтобы идти за ним вслепую — и недостаточно, чтобы по-настоящему верить. Ева била именно туда. В ту самую трещину, которую сама же и нашла.

— Не слушай, — выдохнул Сергей. В голосе его впервые прозвучал не контроль, не злость, а что-то другое. Почти мольба. — Ещё метр. Чёрт возьми, Алина, ещё метр — и мы снаружи. Не сейчас. Не здесь.

Она сжала зубы и двинулась дальше, переставляя руки в ледяной слизи, отталкиваясь коленями от мокрого бетона. Ещё метр. Ещё пять. Ещё…

Они вывалились из трубы на противоположной стороне насыпи — в густые, мокрые заросли, которые хлестнули по лицу, по рукам, оставляя холодные, влажные следы. За кустами, метрах в двадцати, тянулась разбитая, глубокая колея — старая лесовозная дорога, заросшая травой, но всё ещё проходимая. Где-то далеко слева, за деревьями, виднелся слабый жёлтый свет. Не электрический — тусклый, неровный, мерцающий. Свет лампы или керосинки.

Возможно, дорога. Возможно, ферма, о которой говорил Сергей. Возможно, очередная ловушка.

Алина помогла Сергею подняться. Он опёрся на неё тяжелее, чем раньше, почти повис на плече. Лицо его в слабом свете, пробивающемся сквозь кроны, было белым, как бумага, а глаза — слишком блестящими.

Сзади, из трубы, никто пока не вылезал.

Слишком узко. Слишком грязно. Или они не заметили выход сразу. Или не торопились. Или знали, что те, кто вышел с другой стороны, никуда не денутся.

— Сюда, — хрипло сказал Сергей.

Они пошли по колее, почти падая. Ноги скользили на мокрой глине, разъезжались в стороны, цеплялись за корни и камни. Алина тащила Сергея на себе, чувствуя, как её собственные силы иссякают, как мышцы ноют, как дыхание срывается на хрип.

Теперь она слышала, как Сергей по-настоящему сдаёт. Каждый шаг давался ему через силу — не через нежелание, а через физическую невозможность. Что-то внутри него было сломано. Ребра. Лёгкое. Или душа — но душа не хрустит при движении.

Останавливаться было нельзя.

Где-то позади оставались её машина, улики, обычная жизнь и вся логика нормального мира. Там был телефон, на который никто не звонил. Там был дом, в который она не могла вернуться. Там была полиция, которая не поверила. Там было утро, когда Данил варил кофе и говорил «не пропаду».

Впереди был только сырой мрак и человек, которому она пока ещё решила верить.

---

Через несколько минут колея вывела их к старому зданию.

Не ферма даже — то, что от неё осталось после десятилетий забвения и равнодушия. Длинный кирпичный корпус с провалившейся крышей, похожей на сломанный позвоночник. Покосившийся навес на ржавых трубах. Распахнутые ворота без створок, глядящие в темноту пустыми глазницами. Стены, покрытые мхом и каким-то чёрным, сажистым налётом.

В одном окне — единственном из всех — тускло горел свет. Жёлтый, неровный, электрический только на первый взгляд. Приглядевшись, можно было понять: это старая керосиновая лампа, повешенная на гвоздь у подоконника.

Сергей остановился в нескольких метрах от здания, привалился плечом к стволу старой, кривой берёзы, и свистнул.

Коротко. Почти по-птичьи. Два резких звука, похожих на крик чибиса.

Алина уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Если нас здесь не ждут, нас сюда не пустят, — ответил он, не глядя на неё.

— Кто — «нас»? Кто здесь живёт?

Ответить он не успел.

В окне шевельнулась тень — сначала неясная, смазанная, но потом чёткая, человеческая. Кто-то выглянул в темноту, прищурился, пытаясь разглядеть фигуры за пределами света.

Потом открылась боковая дверь — тяжёлая, обитая старым, проржавевшим железом — и на пороге появилась женщина.

Лет шестидесяти, а может, и больше — в темноте возраст угадывался скорее по движениям, чем по лицу. Невысокая, плотная, сбитая, как старая яблоня, которая держится корнями за землю, несмотря на все ветры. На ней был старый ватник — тёмно-зелёный, потёртый на локтях, на плечах — и резиновые сапоги, забрызганные глиной.

В правой руке она держала фонарь — не тот узкий, хирургический, который был у мужчин в лесу, а старый, тяжёлый, с широким лучом, который не столько освещал, сколько ощупывал темноту.

Она посветила сперва на Сергея, потом на Алину, задержала свет на лице, на мокрой куртке, на грязных руках.

— Опять привёл беду? — спросила женщина. Голос у неё был низкий, прокуренный, с хрипотцой — таким голосом говорят люди, которые привыкли командовать, но давно устали быть услышанными.