Татьяна Осина – Странный дом (страница 29)

— Не одну, — тяжело выдохнул Сергей. — Но эту надо пустить.

Женщина перевела свет на Алину ещё раз. Оценивающе. Медленно. Как товар на рынке.

— Кто такая? — спросила она.

— Жена одного из новых, — сказал Сергей. — Они взяли её мужа сегодня. Утром. Она приехала за ним. Её машина осталась у дороги. Её лицо теперь знают.

Женщина не ахнула. Не удивилась. Не перекрестилась и не спросила «какой ужас».

Она только тихо выругалась — коротко, односложно, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, слишком много раз видевших одно и то же.

И это было, пожалуй, самым страшным подтверждением за весь вечер. Всё, что говорил Сергей. Всё, что чувствовала Алина. Всё, что происходило за стенами особняка — она уже слышала такие истории. Не одну. Не две.

— Заходите, — сказала женщина коротко. — Только быстро. Если за вами хвост — на улице не стойте.

---

Они вошли внутрь.

Помещение оказалось бывшей сторожкой — или подсобкой, или маленьким складом, приспособленным под временное жильё. Всё говорило о том, что здесь не живут годами, а пережидают. Находят убежище на ночь, на неделю, на время, достаточное, чтобы перевести дыхание.

Посередине стояла печка-буржуйка — чёрная, проржавевшая, но ещё работающая. От неё тянуло сухим теплом и дымом, смешанным с запахом горелой жести. Рядом — старый, шаткий стол, на котором горела та самая керосиновая лампа. Её свет был жидким, жёлтым, он не разгонял темноту, а только обозначал её границы.

У стены — раскладушка с тонким, вылинявшим одеялом. Полки из неструганых досок, на которых стояли банки с крупами, консервы, какая-то старая посуда, бутылки с водой, аптечка — простая, походная, с бинтами и зелёнкой.

На гвозде висела куртка — тоже старая, стёганая, с высоким воротником.

В углу — ведро с водой, рядом — ковш.

Всё бедно. Всё неубранно, но не хаотично. У каждой вещи было своё место, и это место говорило о привычке к долгому ожиданию. К чужому бегству. К ночам, когда кто-то стучит в дверь и говорит «пусти».

Женщина закрыла дверь на засов. Тяжёлый, старый засов, который она сдвинула с усилием, привычно, как делала это сотни раз.

Потом повернулась к Алине.

Вблизи лицо её оказалось старше, чем казалось при первом взгляде. Глубокие морщины, седые волосы, выбившиеся из-под платка, запавшие глаза — но не больные, не покорные, а цепкие, колючие, всё видящие.

— Имя, — сказала она.

— Алина.

— Муж?

— Данил.

— Когда забрали?

— Сегодня.

Женщина кивнула, будто складывала известный узор из новых деталей. Будто все эти кусочки — имена, даты, обстоятельства — составляли мозаику, которую она собирала уже много лет.

— Быстро работают, — сказала она. — Значит, он им зачем-то нужен. Не просто так. Если бы был случайный, они бы отпустили или заставили подписать бумаги и вывезли через неделю. Но раз держат — значит, есть план.

Алина шагнула к ней.

— Вы тоже знаете их? — спросила она, и голос её был твёрже, чем она чувствовала себя.

— К сожалению, — ответила женщина.

— Кто вы?

Женщина посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было жалости. Было что-то другое — узнавание.

— Та, кто однажды уже отдала туда дочь, — сказала она.

Комната стала меньше. Воздух стал плотнее. Даже керосиновая лампа, казалось, мигнула.

Алина не нашлась, что сказать.

Женщина — Нина, как она себя назовёт через минуту — поставила фонарь на стол, сняла ватник и повесила его на гвоздь рядом с другим.

— Дочь? — переспросила Алина.

— Таня, — сказала Нина. — Двадцать три года. Ушла в прошлом году. Сказала, что едет на стажировку в другой город. Нашла их сайт. Подала заявку. Прошла отбор. Ей показалось, что её поняли. Что домой не вернётся. А потом перестала выходить на связь. Я приехала к воротам. Мне открыла женщина в чёрной мантии — не та, что сегодня, другая, — и сказала, что дочь уехала. Что она не хочет со мной говорить. Что я — её прошлое, а прошлое нужно отпустить.

Нина замолчала. Взяла со стола кружку — эмалированную, с оббитым краем — и сделала глоток. В кружке был чай, уже холодный.

— Ты нашла её? — спросила Алина.

— Нет. И ты не найдёшь.

Сергей, сидевший на раскладушке, поднял голову.

— Таня была в списках, — сказал он тихо. — Я видел её имя. Внутри. Но когда я сбежал, она уже находилась на втором этапе. Это значит — её перевели в закрытый сектор. Оттуда никто не выходит по своей воле.

Алина переводила взгляд с Нины на Сергея, с Сергея на Нину.

— Ты поэтому помогаешь? — спросила она у Нины. — Потому что надеешься найти её?

Нина усмехнулась. Сухо. Грустно. Без слёз.

— Я помогаю, потому что кто-то должен, — сказала она. — Полиция не полезет. Журналисты боятся. Адвокаты требуют деньги, которых у меня нет. Остаётся только такие, как вы. И такие, как я.

Она посмотрела на Сергея.

— Он хоть и дурак, но полез. И не сломался до конца. А это уже много.

Сергей не ответил. Он сидел, прикрыв глаза, и дышал тяжело, но ровно.

— Вы знаете, как туда войти? — спросила Алина. — Не через парадный вход. Не по приглашению. По-настоящему?

Нина долго молчала. Подошла к плите, подкинула дров. Пламя лизнуло сухие ветки, затрещало, загудело.

— Завтра в одиннадцать у тебя встреча, — сказала она. — Ты пойдёшь. Это единственный шанс.

— Я знаю, — кивнула Алина. — Вопрос не в том, идти или нет. Вопрос в том, как не умереть внутри.

Нина повернулась к ней.

— Первое, — сказала она. — Не верь ничему, что тебе скажут. Даже если это будет звучать как правда. Даже если это совпадёт с тем, что ты думаешь о себе. Особенно если совпадёт. Потому что они умеют читать людей. И они скажут тебе именно то, что ты хочешь услышать.

— Второе: не пытайся играть роль. Они чувствуют фальшь. Ты должна быть собой — но без главного. Без цели. Без Данила. Без «я здесь, чтобы вытащить мужа». Ты должна прийти как человек, который сломался. Которому нужна помощь.

— Третье: не бери с собой ничего, что можно отследить. Телефон оставишь здесь. Никаких диктофонов, никаких камер, никаких жетонов. При входе обыщут. Аккуратно, вежливо, но обыщут.

— Четвёртое: запомни карту. Не бумажную — у тебя её всё равно отберут. Внутреннюю. Сергей расскажет тебе, что где находится. Если повезёт и тебя не запрут в первом же блоке, ты должна знать, куда идти.

Нина подошла к столу и села на табурет — тяжёло, с кряхтением.

— Пятое, — сказала она. — Самое важное.

Она посмотрела Алине прямо в глаза.

— Ты должна быть готова к тому, что, когда ты войдёшь, твой муж может не захотеть выходить. Не потому, что его запугали. Потому что его сломали. По-настоящему. До того состояния, когда человек считает, что снаружи смерть, а внутри — жизнь.

Алина почувствовала, как внутри неё что-то обрывается.

— Тогда я вытащу его силой, — сказала она.