Татьяна Осина – Странный дом (страница 27)

Только кивнул и, прихрамывая, пошёл за ней к свету

Глава 7. Мы просто хотим поговорить

Женский голос прозвучал так близко, что у Алины свело спину.

Не громкий. Не резкий. Без приказа и паники. Именно это делало его страшнее любого крика. Так не зовут человека, которого потеряли в лесу — с надеждой, что он отзовётся. Так зовут того, чьё местоположение уже вычислили, чьё имя знают и кому пока ещё предлагают выйти добровольно, чтобы не пришлось применять силу.

Голос шёл откуда-то сверху, с края канавы — от женщины, которая стояла наверху и, возможно, улыбалась в темноту. Алина не видела её лица, но уже ненавидела этот голос. За спокойствие. За уверенность. За то, как легко он произносил её имя — Алина, — будто они были знакомы годами, будто она имела право на это обращение.

Сергей мгновенно вцепился ей в запястье. Пальцы его, ледяные и цепкие, сжались с такой силой, что Алина почувствовала, как кости трутся друг о друга. Он вжал её в глинистую стену канавы, придвинулся так близко, что она слышала его прерывистое, пахнущее горечью дыхание.

— Не отвечай, — едва слышно выдохнул он. — Ни слова. Ни звука. Им нужно только, чтобы ты подала голос. Тогда они поймут, где мы точно.

Сверху, над краем канавы, тихо хрустнула сырая земля. Кто-то сделал шаг. Потом ещё один. Луч фонаря — широкий, хирургически белый — скользнул по бурьяну, выхватил на секунду мокрые стебли, блестящие листья, пустоту между ними, задержался на ветках и погас. Не потому, что батарея села. Потому что свет им уже не был нужен. Они знали, где цель. Свет мог только спугнуть.

— Алина, — снова произнёс тот же голос. Теперь тише, доверительнее, почти как подруге на кухне за чашкой чая. — Вы напуганы. Это естественно. Я понимаю. Но рядом с вами человек, который умеет искажать реальность. Он сам не понимает, что делает. Вам не нужно прятаться вместе с ним.

Сергей едва заметно дёрнулся — всем телом, как от удара током. Алина почувствовала это движение, потому что он всё ещё держал её за руку. Дёрнулся и замер, затаил дыхание.

Не потому, что поверил женщине.

Потому что та ударила точно туда, куда нужно: сначала назвать её страх («вы напуганы»), потом посеять сомнение в единственном союзнике, который был у неё в этой темноте. Посеять аккуратно, без грубости, почти с сожалением.

«Умеет искажать реальность».

«Сам не понимает, что делает».

Алина почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Не доверие к голосу — нет, не настолько. Но дрожь сомнения. Маленькую, тонкую трещину, в которую могло пролиться то, что она слышала.

— Это Ева? — шёпотом спросила она.

Сергей кивнул один раз. Резко, будто не хотел тратить лишнюю энергию на движение.

Внешний куратор. Голос мягкий. Слушает так, будто ты уже важна — важнее всего на свете. Он не ошибся.

— Мы не причиним вам вреда, — сказала Ева. — Если бы хотели, разговор был бы другим.

Из темноты справа, метрах в пяти, послышалось мужское дыхание — ровное, спокойное, без одышки. Значит, она пришла не одна. Кто-то стоял чуть в стороне, молча, не вмешиваясь, но присутствуя. Контроль. Поддержка. Тихое давление. Всё было выстроено, как в опере — каждый на своём месте, каждая нота просчитана.

Алина медленно, с усилием, вытащила руку из хватки Сергея.

Он повернулся к ней так резко, что в темноте это почувствовалось почти как удар. Тень лица, блеск глаз, напряжение в плечах.

— Даже не думай, — прошептал он. — Это не разговор. Это захват. Они спустятся через минуту, если ты не ответишь.

— Я знаю, — так же тихо ответила Алина.

И сама до конца не понимала, что собирается делать.

Если сидеть дальше — их всё равно найдут. Канава не была крепостью, а они не были невидимками. Если побегут — Сергей не выдержит. Он еле стоял на ногах, каждое движение давалось ему с хрипом и гримасой боли. Если разделятся — она останется одна в лесу с людьми, которые знают её имя.

Если выйдет — она хотя бы увидит лицо той, кто уже знает её по имени и разговаривает так, будто заботится. Увидит. Запомнит. Сможет потом ненавидеть не голос в темноте, а конкретные черты.

— Алина, — Ева сделала короткую паузу и добавила почти ласково, тем тоном, которым говорят с ребёнком, упавшим с велосипеда: — Ваш муж жив.

Мир сузился до одной этой фразы.

Сергей выдохнул сквозь зубы что-то злое — короткое, неразборчивое, похожее на ругательство. Но Алина уже почти не слышала его. Слова ударили не в уши, не в голову, а прямо в грудную клетку, в то место, где всё это время сидела глухая, ледяная тяжесть. Тяжесть, которую она носила в себе с того самого момента, как звонок оборвался.

Жив.

Единственное слово, ради которого можно было сорваться, поверить, выйти, подписать что угодно.

И Ева знала это.

Конечно знала. Она знала всё. Имя Алины. Имя Данила. То, что она приехала. То, что она прячется. То, что она слушает. То, что она слабее всего именно в этом месте — там, где страх потери превращается в жадность до любой информации.

— Не верь первому крючку, — быстро прошептал Сергей. Голос его дрожал — не от страха, от отчаяния. — Они всегда сначала дают то, без чего ты не сможешь думать. Жив, мёртв, где — это крючок. Если ты клюнешь на него, ты уже не выбираешь головой.

Но думать и правда стало тяжелее.

Мысли путались, наезжали одна на другую, цеплялись за одну фразу, за одно слово. Жив. Значит, не убит. Значит, есть шанс. Значит, всё не зря. Всё, что она делала сегодня — поездка, крики у ворот, ожидание полиции, лес, канава, этот странный человек с тёмными следами на запястьях — всё это имело смысл.

— Где он? — не выдержала Алина, повышая голос. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить. — Что вы с ним сделали?

Сергей замер.

Наверху, за краем канавы, наступила короткая пауза. Такая короткая, что её можно было не заметить. Но Алина заметила. Пауза, в которой Ева, возможно, улыбнулась.

— С ним всё зависит от того, как вы будете себя вести, — сказала Ева, и в голосе её впервые появилось что-то новое. Не угроза — нет, она была слишком умна для открытых угроз. Но сталь. Холодная, хорошо спрятанная, но уже ощутимая.

Сергей тихо выругался — длинно, со вкусом, устало.

Алина закрыла глаза на секунду. Прижалась спиной к холодной, мокрой глине, чувствуя, как она липнет к куртке, как холод пробирается под одежду.

Вот и всё.

Маска мягкости чуть сдвинулась, и под ней показался настоящий голос системы. Не «помощь». Не «понимание». Не «мы здесь, чтобы поддержать». А обмен. Ты даёшь мне поведение — я даю тебе информацию.

— Значит, вы его держите, — сказала Алина, стараясь, чтобы голос не дрожал. Пальцы вцепились в мокрую траву на дне канавы, вырывая её с корнем.

— Мы никого не держим, — ответила Ева. Голос снова стал мягким, почти вкрадчивым — как будто предыдущая фраза была оговоркой, случайным сбоем. — Мы только создаём условия, в которых человек может услышать правду о себе.

— Звучит как бред, — сказала Алина.

— Для тех, кто ещё сопротивляется, — да, — легко согласилась Ева. — Но сопротивление — это тоже стадия. Мы умеем с ней работать.

Сергей сжал пальцами край её рукава — дёрнул, привлекая внимание.

— Она тянет время, — прошептал он, почти касаясь губами её уха. — Пока мы здесь сидим и разговариваем, они перекрывают дороги. Отрезают пути к отступлению. Через пять минут у нас не будет выхода.

Алина быстро огляделась.

Темнота. Канава. Слабый, едва уловимый запах мокрой земли, гниющих листьев и той особенной, холодной сырости, которая бывает только в лесу глубокой ночью. Человек рядом, который еле держится на ногах, но продолжает бороться, потому что у него нет другого выбора. Женщина сверху, знающая её имя и мужа, знающая, где они прячутся, и не спешащая — потому что время на её стороне. Невидимый мужчина чуть правее — молчаливый, тяжёлый, как стена.

И где-то дальше, за деревьями — её машина, машина Данила, доказательства, дорога, связь с миром, который ещё не знает, что она здесь.

Они уже проигрывали по позициям. Медленно, сантиметр за сантиметром, но проигрывали.

— У вас есть одна минута, — произнесла Ева всё тем же спокойным тоном. — Потом разговор будет сложнее. Не для нас — для вас.

Алина внезапно поняла, что именно в этом спокойствии её больше всего бесит. Не угроза — угрозу можно было бы отбить злостью. Не уверенность — уверенность можно было бы сломать сомнением. А то, как тщательно всё это подано под соусом заботы, помощи, поддержки. Как будто они не преследовали её в лесу ночью, а пришли на чай.

— Тогда слушайте меня, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она приподнялась на коленях, выпрямила спину, посмотрела туда, где за краем канавы угадывалась тень женщины. — Если с моим мужем что-то случится — если у него появится хоть один синяк, если он похудеет, если он будет выглядеть напуганным или сломленным, — я разнесу ваше место по кирпичу. С полицией, с журналистами, с прокуратурой, с волонтёрами, с кем угодно. Я не успокоюсь, не устану, не забуду. Я не из тех, кто машет рукой и говорит «ну и чёрт с ним». Я буду долбить, пока ваши красивые ворота не рухнут.

Сергей смотрел на неё сбоку — и в темноте Алина почувствовала его взгляд. Удивлённый. Почти восхищённый. Как будто он только сейчас понял, кого привёл с собой.

Наверху, за краем канавы, кто-то тихо усмехнулся.