Татьяна Осина – Странный дом (страница 25)

— Да.

— Сеть есть?

— Плавает, но есть.

— Тогда слушай внимательно, — сказал Сергей, и голос его стал другим — деловым, собранным. Человек, который перестал быть жертвой и стал инструктором. — Сейчас мы выбираемся к твоей машине. Тихо. Без фонарей. Без громких шагов. Уезжаем отсюда. Ночуем не у тебя дома.

— Почему?

— Потому что, если они уже знают твоё имя и номер — а они знают, раз ты была у ворот, — дом первое место, где тебя будут ждать. Не обязательно для нападения. Для наблюдения достаточно.

Алина почувковала, как по спине побежали мурашки, не имеющие отношения к холоду.

— Куда тогда?

— В мотель у старой трассы. Там, где трасса пересекается с объездной. Место не самое лучшее, но без документов сейчас уже не заселяют. Однако есть одна женщина на ресепшене, пожилая, которая меня знает. Она не задаёт лишних вопросов.

Алина едва не рассмеялась от абсурдности происходящего. Ещё утром она выбирала между работой из дома и уборкой кухни, спорила с Данилом о том, нужен ли в спальне телевизор, и думала, что вечером они будут смотреть сериал. Теперь она обсуждала ночёвку в придорожном мотеле с беглецом из секты, и это казалось самым разумным из всего, что она слышала за последние часы.

— А потом? — спросила она.

— Потом ты отправляешь заявку.

— Ночью?

— Нет. Утром. Они любят, когда человек пишет после бессонной ночи. Между четырьмя и семью утра приходят самые удобные письма. Самые честные. Самые сломанные.

Алина посмотрела на него внимательнее.

— Ты серьёзно это знаешь.

— Я был внутри, — повторил он. — Я знаю, как они думают.

Он забрал у неё визитку, перевернул и дрожащим пальцем — ногтем, потому что ручки не было — нацарапал на обратной стороне имя.

«Ева».

— Кто это? — спросила Алина.

— Внешний куратор. Иногда проводит первичные созвоны. Голос мягкий. Слушает так, будто ты уже важна — больше всего на свете. Задаёт вопросы о твоей боли, о твоём прошлом, о твоих страхах. Ты будешь плакать. Она не утешит — она просто скажет «я понимаю». И ты поверишь. Потому что захочешь поверить.

— Но на самом деле?

— На самом деле в этот момент тебя просто оценивают. На вход. На пригодность. Насколько глубоко можно войти, как долго можно держать.

Алина убрала визитку во внутренний карман куртки — туда, где уже лежал жетон, и обрывок чёрной ткани, и чувство, что она собирает улики собственного разрушения.

— Что писать? — спросила она.

Сергей чуть прикрыл глаза, будто вспоминал давно заученный, ненавистный алгоритм.

— Напиши, что потеряла опору. Что не справляешься с тревогой. Что перестала понимать, кто ты без другого человека. Что боишься остаться в пустоте. И что обычная терапия больше не помогает.

— А если спросят про мужа?

— Не упоминай особняк. Не упоминай пропажу. Не говори, что знаешь, где он. Если спросят про семейное положение — скажи, что муж стал отдаляться, что вы не говорите, что ты не знаешь, где он сейчас, и это сводит тебя с ума.

Алина сжала зубы.

Ужаснее всего было то, что половина этих фраз — «перестала понимать, кто ты без другого человека», «боюсь остаться в пустоте» — попадали в неё слишком точно. Попадали в ту самую трещину, которую Сергей описывал. В ту самую, которую система, о которой она писала в романе, умела находить и расширять.

— И они позовут? — спросила она.

— Если ты им понравишься.

— А если нет?

Он посмотрел ей прямо в глаза. Даже в темноте она почувствовала тяжесть этого взгляда.

— Тогда будем искать другой способ. Но если позовут — ты должна помнить главное.

— Что?

Сергей наклонился ближе — так близко, что Алина почувствовала запах грязной одежды, пота, горького лекарства. И произнёс почти беззвучно, одними губами:

— Входя туда, ни разу не думай, что ты сильнее их.

Сверху, за краем канавы, снова хрустнула ветка.

На этот раз — совсем близко. Метрах в двух. Может быть, ближе.

Они оба замерли. Сергей прекратил дышать — Алина услышала, как воздух замер у него в горле. Она сама прижала ладонь ко рту, чувствуя, как пальцы дрожат.

Луч фонаря скользнул по краю канавы — белый, узкий, беспощадный. Прошёлся по пожухлой траве, задержался на секунду на торчащем корне, скользнул дальше.

Потом женский голос.

Спокойный. Почти домашний. Такой, каким говорят, когда не сомневаются, что их услышат и послушаются.

— Алина, выходите.

Она оцепенела.

Голос знал её имя. Не спрашивал. Не уточнял. Знал.

— Мы просто хотим поговорить, — продолжал голос. В нём не было угрозы. Не было спешки. Только уверенность. Та самая, с которой открывают дверь собственного дома.

Сергей схватил Алину за запястье. Пальцы его были ледяными и цепкими, как когти.

— Не двигайся, — прошептал он. — Молчи.

Луч фонаря снова прошёлся по краю канавы, на этот раз чуть выше. Ближе к тому месту, где они сидели.

— Мы знаем, что вы там, — сказал голос. — Оба. Выходите.

Сергей медленно покачал головой. Алина видела его профиль в смутном свете, падающем сверху — окаменевший, сжатые челюсти, глаза, в которых не было ничего, кроме сосредоточенного, животного страха.

— Не верь, — шепнул он почти беззвучно. — Это приём. Если вылезем — они нас не отпустят.

Алина смотрела на край канавы, откуда исходил свет, и чувствовала, как время снова ломается, распадается на отдельные удары сердца. Каждый удар был громче предыдущего.

Голос произнёс тише, доверительнее:

— Алина, вы не в опасности. Правда. Но чем дольше вы будете прятаться, тем сложнее нам будет объяснить ваше присутствие здесь тем, кто менее терпелив.

Сергей тихо выругался.

— Это Марта, — сказал он. — Или не она, но такая же. Не выходи. Они ничего не могут сделать сами. Им нужно, чтобы ты согласилась.

— А если я не соглашусь?

— Тогда они будут ждать. Долго. В этом лесу они могут ждать дольше, чем мы.

Луч фонаря опустился ниже и на секунду осветил край куртки Сергея. Алина замерла. Сергей замер.

Голос сказал:

— Мы видим вас. Оба.