Татьяна Осина – Смерть по сценарию (страница 7)

Главный механик, Геннадий Игнатьевич, человек с лицом, вырубленным из гранита, и руками, привыкшими чувствовать вес в тоннах, даже не удостоил её взгляда. Он стоял перед схемой подвесных систем, испещрённой красными пометками, и говорил по телефону, видимо, с кем-то из руководства: «…нет, я не могу этого гарантировать! После того, как трос на ферме №4 лопнул… Да, лопнул! Износ, говорите? Я его лично проверял за неделю!»

Алиса воспользовалась моментом. Рядом, у аварийного выхода, висели каски. Она схватила одну и, не спрашивая разрешения, прошла к узкой, почти вертикальной лестнице, ведущей на верхние мостки. Никто не остановил её — все были слишком поглощены грядущим разгромом.

Поднявшись, она почувствовала лёгкую дурноту. Это был иной мир. Под ногами — металлическая решётка, сквозь которую зияла бездна, заканчивающаяся далёким, крошечным полом сцены, отмеченным малярным крестом. Вокруг, в полумраке, поддерживаемом лишь редкими защищёнными лампочками, простирался лес — лес из тросов, блоков, противовесов и ферм. Они висели в неподвижности, как струны гигантской, замершей арфы. Воздух звенел от тишины и напряжения.

Здесь правили законы физики, а не режиссуры. Каждая декорация, каждый софит, каждый занавес висел на своей системе: трос, намотанный на барабан лебёдки, пропущенный через систему блоков, уравновешенный чугунным противовесом, скрытым в шахтах по краям сцены. Прелесть и уязвимость системы заключалась в её балансе. Неправильно рассчитанный вес, заклинивший блок, ослабленный замок на тросе — и многотонная конструкция превращалась в гильотину.

Алиса подошла к тому месту, откуда сорвалась чёрная плита. Ферма №4. Лопнувший трос уже сняли, оставив лишь пустой крюк. Но её взгляд привлекло соседнее крепление, на котором висел массивный фрагмент декорации — каменная арка. Она подошла ближе, осторожно перегнувшись через перила. Механика была проста и гениальна: трос, толщиной в палец, уходил вверх в темноту, к блоку. На нём, примерно в полуметре от карабина, державшего арку, была нанесена маркировка — две красные полосы. Стандартная практика. Но ниже, почти у самого карабина, на стальных проволоках троса…

Сначала она подумала, что это блик. Потом — грязь. Она достала телефон, включила фонарик.

На тросе, аккуратно и плотно, было намотано несколько витков тонкой, почти волосяной проволоки. Медной. Она образовывала нечто вроде жгута, и в этом жгуте был вплетён крошечный, не больше ногтя, обломок… шифера. Того самого, что использовали для подкладки под ковёр.

Алису бросило в жар, а потом в холод. Это была не маркировка. Это была метка. Та самая «подпись». Убийца отмечал свои инструменты. Как художник ставит в уголку холста едва заметный знак. Тот, кто ослабил гайку канделябра, подложил шифер под ковёр, добавил лимонен в грим — тот же самый человек «пометил» трос, который должен был лопнуть. Но зачем? Чтобы убедиться, что сорвётся именно нужная декорация? Или… чтобы потом узнать свою работу?

В этот момент снизу донёсся приглушённый, но яростный крик. Голос Геннадия Игнатьевича: «Какого чёрта она там делает?! Семён, поднимись и спусти её вниз, сейчас же!»

Алиса быстро сфотографировала проволочную метку. Её пальцы дрожали. Она сделала шаг назад от перил и в полумраке наткнулась на кого-то.

Семён, замглавного механика, стоял позади неё. Его худое лицо было искажено не злобой, а животным страхом.

— Вы… что вы здесь нашли? — прошептал он, его глаза бегали от неё к тросу и обратно.

— Ничего. Просто смотрю, — сказала Алиса, пытаясь обойти его.

— Он сам виноват! — вырвалось у Семёна вдруг, тихо и отчаянно. — Зорин! Он вечно всё трогал, вникал, «проверял»! Мог ночью прийти и что-нибудь покрутить, для «достоверности»! Мы потом всё перепроверяли, но если он что-то ослабил…

Это была готовая версия. Удобная, как заранее сшитый костюм. Покойный гений, помешанный на реализме, сам спровоцировал несчастный случай. Трагическая ирония. Дело можно закрывать.

— И трос на ферме №4? — тихо спросила Алиса. — Тоже он «покрутил»?

— Трос износился! — зашипел Семён, но его взгляд скользнул в сторону того самого, помеченного проволокой троса с аркой. Он видел. Он знал. И он боялся чего-то гораздо большего, чем гнев начальства. — Вам нужно уходить. Сейчас.

Снизу раздались тяжёлые, быстрые шаги по железной лестнице. Геннадий Игнатьевич поднимался сам.

Алиса кивнула и, отстранив Семёна, прошла к другой лестнице — узкой, служебной, ведущей прямиком в трюм. Она спускалась, цепляясь за холодные перила, а в ушах у неё стоял звон. Она нашла не просто улику. Она нашла стиль. Почерк. Убийца не просто устранял людей. Он создавал произведения. Каждая смерть, каждая «несчастная случайность» была тщательно срежиссирована, подготовлена и… подписана. Как художник.

И теперь, с фотографией метки на тросе в телефоне, она понимала самое страшное. Этот человек не остановится. Потому что каждая следующая «работа» должна быть совершеннее предыдущей. А они все, вся труппа, были всего лишь живыми кистями и красками в его руках. И следующая сцена, как шептал Ветров, уже была прописана. Осталось только понять, на ком висит эта невидимая метка — следующая в очереди на падение.

Глава 8. «Допрос на репетиции»

Репетиция в главном зале «Палимпсеста» при свете дня была жалким подобием ночного таинства. Без софитов, без зрителей, в сером, плоском свете из высоких окон, она напоминала вскрытие ещё живого организма. Актеры, бледные и невыспавшиеся, проговаривали текст, в котором каждое слово о смерти теперь отдавалось фальшью. Режиссёр-ассистент, замещающий Ветрова, нервно ходил по залу, делая бессмысленные пометки. Всё это было притворством, игрой в нормальность, за которой скрывался общий паралич воли.

Именно в этот момент, когда один из актёров срывающимся голосом произносил: «И тишина после падения — это не отсутствие звука, а его мучительная суть…», распахнулись тяжёлые двери в глубине зала.

Появился он. Капитан Лазарев. Не один. С ним были два оперативника в штатском, чьи лица были начисто лишены какого-либо выражения, кроме профессиональной отстранённости. Их шаги гулко отдавались по паркету, нарушая и без того хрупкий ритм. Репетиция замерла, словно плёнку поставили на паузу. Все обернулись.

Лазарев не стал подниматься на сцену. Он остановился в проходе между рядами, его плащ был расстёгнут, поза — нарочито неуклюжая и твёрдая. Он обвёл зал тем самым стальным, инвентаризационным взглядом.

— Не останавливайтесь, — произнёс он громко, без предисловий. Его голос резал тишину, как стекло. — Продолжайте. Мне как раз нужно посмотреть, как вы… работаете. И послушать.

Он поймал взгляд режиссёра-ассистента.

— У вас сцена допроса в пьесе есть? Если нет, можно порепетировать реальную. Это поучительно.

Алиса, сидевшая в десятом ряду с блокнотом, почувствовала, как всё внутри её сжалось. Он пришёл не просто так. Он выбрал время и место для максимального психологического удара. Не в кабинетах, не индивидуально. Здесь, на общей территории, где каждый зависит от молчания другого.

— Капитан, — попытался было вступиться ассистент, — мы в процессе…

— Я вижу, — перебил Лазарев. Он медленно пошёл вдоль ряда, его пальцы скользили по спинкам бархатных кресел. — Процесс. У вас тут процесс творческий. А у меня — служебный. И они, знаете ли, пересеклись. Поэтому давайте совместим. — Он остановился и указал пальцем на пожилого бутафора, сидевшего у края сцены и чинившего веер. — Вы. Подойдите.

В зале повисла гробовая тишина. Бутафор, Владимир, побледнел, неуверенно поднялся и спустился со сцены.

— В ночь перед премьерой вы дежурили у служебного входа №2. Видели кого-нибудь постороннего? Не торопитесь. Вспомните. Может, не постороннего, а своего, но в неурочное время?

Это было унизительно. Публично, на виду у всей труппы, где каждый сам себе и судья, и свидетель. Лазарев ломал круговую поруку, вбивая клин страха и недоверия. Владимир что-то бессвязно забормотал, потупив взгляд.

Затем капитан перевёл взгляд на осветителя, того самого, пожилого.

— А вы, товарищ, в своих показаниях сказали, что все софиты проверяли лично. А как же луч, который бил прямо в глаза Зорину в последние секунды? По рапорту, он был смещён на пятнадцать градусов от утверждённой схемы. Кто его сместил? Призрак?

Осветитель молчал, сжав губы, его челюсть работала.

— Молчите. Понятно. Все молчат. Творческая тишина, — с едкой усмешкой произнёс Лазарев и, наконец, его взгляд упал на Алису. — А вот наша гостья из прессы. Тоже наблюдает процесс. Только, в отличие от меня, без полномочий. И, судя по всему, с куда большим рвением. Алиса, выходите-ка сюда.

Ледяная волна прокатилась по её спине. Она встала. Все глаза в зале, полные страха, злорадства или любопытства, уставились на неё. Она медленно прошла к проходу, чувствуя себя как под прицелом прожекторов, которых не было.

— Вы много времени проводите за кулисами, — начал Лазарев, развалившись в кресле, как хозяин. — Видели, слышали много интересного. Например, почему вы именно в день трагедии обратили внимание на крепление канделябра? Заранее знали, что оно будет неисправно?

— Я уже говорила, это моя профессиональная деформация, — сквозь зубы ответила Алиса.