Татьяна Осина – Книга 1: Марсельский порт "Черная вода" (страница 3)
Чтобы найти ответ, нужно было погрузиться в жизнь Артёма, а вернее — в его цифровую тень. Лев попросил Наталью о доступе к телефону покойного и его ноутбуку. Клиентка согласилась мгновенно, без тени сомнения, будто ждала именно этой просьбы и уже была к ней готова. Эта готовность насторожила Льва больше, чем возможный отказ.
Её дом, вернее, их дом, находился в одном из тех элитных, закрытых комплексов на самом берегу Босфора, где за высокими заборами с камерами и охраной прячется не столько роскошь, сколько абсолютное, тотальное отчуждение от реального города. Виды отсюда открывались открыточные, панорамные, стоившие миллионов. Но сам дом внутри был похож не на жилище, а на декорацию из журнала по интерьерному дизайну, где люди не живут, а лишь изредка позируют. Всё было идеально, выверено до миллиметра, лишено малейших признаков хаоса, случайности, жизни. Мягкая мебель с чёткими, острыми углами, будто её никогда не использовали. Стёкла журнальных столиков сияли кристальной чистотой, на них не было ни отпечатка пальца, ни пылинки. Даже несколько расставленных, казалось бы, небрежно арт-объектов — абстрактная скульптура, ваза причудливой формы — выглядели так, словно их только что поставили на строго отведённое место реквизиторы перед съёмкой. В воздухе витал тот же холодный, минималистичный запах — смесь кондиционированного воздуха, дорогой политуры и пустоты. Ни запаха еды, ни домашних духов, ни уюта. Даже бокалы на открытой полке бара сверкали абсолютно пустой, стерильной чистотой. Ни одной лишней вещи. Ни одного намёка на личную историю.
Телефон Артёма — последняя модель престижного бренда — лежал на том самом столике, будто и его положили как часть инсталляции. Лев включил его. Пароль, по словам Натальи, ей был неизвестен, но это не стало проблемой — устройство было разблокировано, будто его ждали. И тут началось странное. Телефон был «чище», чем только что распакованный. Нет, приложения там были, нужные для деловой и светской жизни: мессенджеры, банковские клиенты, биржевые терминалы. Но они были пусты. История браузера — удалена. Кэш — очищен. Все мессенджеры, даже те, что требуют пароля для входа, были как будто вышли из системы. Облачное хранилище, привязанное к аккаунту, оказалось пустым, будто его отформатировали. Не было ни фотографий, ни документов, ни резервных копий. Цифровая личность Артёма Синицына была тщательно, до блеска стёрта.
«Он был параноиком в вопросах приватности, — сказала Наталья, наблюдая, как Лев листает пустые экраны. Она стояла неподвижно, как одна из тех скульптур, руки скрещены на груди. — Всё удалял. Говорил, что цифровой след страшнее любого паспорта».
Лев отложил телефон, посмотрел на неё. Её лицо было бесстрастным маской.
«Или кто-то удалил всё за него. Уже после. И очень постарался», — ровно ответил он.
Он перешёл к ноутбуку, дорогому и тонкому. История повторилась. Операционная система была почти девственной, пользовательских файлов — ноль. Было ощущение, что на устройстве никогда и не работали, а лишь имитировали работу. Это была не паранойя. Это был профессионализм. Кто-то очень умелый прошёлся цифровой метлой, вымел всё до последнего бита. Смерть Артёма Синицына была аккуратной и в физическом, и в цифровом мире.
Отчаявшись найти что-то в электронике, Лев решил осмотреть пространство более примитивным, но часто более действенным способом. Он попросил разрешения посмотреть личные вещи Артёма, его кабинет, гардероб. Наталья лишь кивнула, жестом указав на лестницу на второй этаж.
Гардеробная мужа была размером с обычную гостиную. Ряды безупречно висевших костюмов, полки с рубашками, аккуратно расставленная обувь — всё дышало безжизненным порядком. И тут, на одной из открытых полок, среди аксессуаров — запонок, зажимов для галстуков, — Лев заметил коробку. Она была чёрной, матовой, из плотного картона, без каких-либо ярких надписей, только тиснёный логотип. Он взял её в руки. Вес был неожиданно лёгким. На этикетке, нанесённой изящным шрифтом, значилось по-французски: Cendre Noire. «Чёрный пепел». Лев почувствовал, как что-то ёкает у него внутри. Пепёл. Пепёл в аромате из хаммама.
Он медленно открыл крышку коробки. Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежал флакон. Он был произведением искусства: тяжёлое, холодное стекло, скошенное, как грань драгоценного камня, с матовой чёрной крышкой. Но флакон был пуст. Совершенно пуст. Ни капли внутри. Он сверкал на бархате лишь как намёк на содержимое, как символ, лишённый сути.
Лев повернулся к Наталье, которая стояла в дверях гардеробной, всё с тем же отстранённым видом. Он поднял пустой флакон.
«Это ваши духи?»
Вопрос повис в прохладном, кондиционированном воздухе гардеробной.
Наталья не моргнула. Её взгляд скользнул по флакону, но не задержался на нём. Ни тени удивления, ни вспышки воспоминания.
«Его подарок, — произнесла она ровным, бесцветным голосом. — Подарил месяц назад. Говорил, что аромат уникальный. Мне… не подошли. Слишком тяжёлый. С пеплом».
Она произнесла это последнее слово так же легко, как если бы говорила о нотах бергамота или пачули. Но для Льва оно прозвучало громко, как выстрел. Чёрный пепел. Пустой флакон, подаренный мужем. И призрачный, сладковато-пепельный шлейф, оставшийся в хаммаме после убийства. Две детали, отделённые временем и пространством, сцеплялись в его сознании, образуя первое, зыбкое, но осязаемое звено. Звено, которое тянулось от этого стерильного дома-некрополя обратно, в парный, тёмный мрак хаммама, где на камне лежал мужчина с обломком чёрного коня в остывших пальцах.
Глава 4. Журналистка Айше
Информацию в Стамбуле покупают не за деньги. Здесь это слишком просто и, как следствие, бесполезно. В городе, который был столицей трёх империй, истинная валюта всегда была иной — власть, кровь, молчание. Иногда, в редких случаях, этой валютой становился риск. Чужой или собственный. Лев Громов уже давно расплачивался только второй монетой. Поэтому он не стал звонить, не отправил вежливого сообщения. Он просто пошёл. Туда, где не ждали.
Он шёл к Айше Кая. В определённых кругах — тех, что залегали глубоко под глянцевым слоем туристических путеводителей и деловых репортажей, — её имя произносили с разными интонациями: с уважением, со страхом, с плохо скрываемой ненавистью. Она вела расследовательский сайт, который был больше похож на хронику городского рака. Она знала криминальный Стамбул не по сводкам и полицейским протоколам, а так, будто училась у него в школе. Не на парте, а в тёмном школьном подвале, где проходят настоящие уроки выживания.
Они встретились в маленьком кафе в самом сердце Бейоглу, не в модном заведении с видом на башню, а в дыре, затерянной между лавкой с дешёвой кожей и мастерской по ремонту обуви. Воздух здесь пах старым кофе, пылью и влажным асфальтом. Айше выбрала столик в самом углу, спиной к стене, лицом ко входу. Стандартная дислокация тех, кто привык ждать удара в спину.
Когда Лев подошёл, она даже не подняла на него глаз, продолжая что-то быстро печатать на потрёпанном ноутбуке. Он увидел женщину, чья усталость была не физической, а экзистенциальной. Она была измождена так, как устают люди, которых уже не раз пытались «закрыть» — в кавычках и без. Чьи статьи внезапно исчезали с сайтов, чьи источники «забывали» русло реки, чьи двери квартир находили со слерами взлома, который так и не случился. Это была усталость от постоянного, изматывающего сопротивления давлению, невидимому, но ощутимому, как изменение атмосферного давления перед бурей.
Только когда тень Льва упала на её клавиатуру, она медленно подняла голову. Её глаза, тёмные и пронзительные, как шило, без колебаний уставились на него. В них не было ни капли приветствия или любопытства — только холодная, мгновенная оценка.
— Русский, — произнесла она первая. Голос был низким, хрипловатым от сигарет и, возможно, от криков в пустоту. — С московскими привычками и, судя по всему, с московскими же проблемами. Я не работаю гидом для ностальгирующих эмигрантов.
Она не здоровалась. Здесь это было лишним ритуалом.
— Что тебе нужно? — спросила она, отодвигая ноутбук.
Лев опустился на стул напротив. Дерево скрипнуло.
— Убийство, — так же прямо ответил он. — Хаммам в Каракёе. Вчерашняя ночь. Артём Синицын.
На лице Айше ничего не дрогнуло. Ни малейшего удивления. Она медленно потянулась к пачке сигарет, лежавшей рядом с пепельницей, вытащила одну, закурила. Дым, едкий и густой, клубился между ними, создавая временную дымовую завесу.
— Синицын, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. Потом кивнула. Один короткий, резкий кивок. Не «да, знаю», а «да, ожидаемо». — Миллионер-благотворитель с чистым паспортом и грязными деньгами. Основатель приюта для бездомных кошек и владелец сети стрип-клубов в квартале Лалели. Поэт криптоинвестиций и прагматик торговли людьми.
Лев почувствовал, как в его желудке, под грудью, знакомо сжимается и поднимается то самое, давнее, следовательское ощущение. Не возбуждение, нет. Это было чувство рыбака, который после долгих часов в пустом море вдруг ощущает на леске первый, осторожный, но несомненный рывок. Нитка нашлась. Она была тонкой, скользкой, возможно, смертельно опасной, но она была.