Татьяна Осина – Книга 1: Марсельский порт "Черная вода" (страница 5)
В этот момент боковым зрением Лев заметил движение. За соседним столиком у окна, якобы любуясь видом на огни Анатолийской стороны, сидела девушка. Лет двадцати, не больше. Одетая в простое, но дорогое платье, она медленно помешивала коктейль соломинкой. Но её поза была неестественно скованной, а взгляд, отражённый в тёмном стекле, был прикован не к огням, а к их отражению — к нему и менеджеру. Под искусным слоем тонального крема, в углу её глаза, Лев разглядел желтовато-зелёный след старого синяка. Не свежего, но и не совсем ушедшего.
Их взгляды встретились в отражении. Всего на долю секунды. Девушка не испугалась, не отвела глаза. Она просто, едва заметно, почти недвижимо, качнула головой. Один раз. Строго горизонтально. «Нет». Не здесь. Не сейчас. Не при нём.
Лев медленно опустил телефон, делая вид, что разочарованно вздыхает.
— Спасибо за ваше время, — сказал он громче, уже отходя. — Жаль, что вы ничем не можете помочь.
Менеджер, всё ещё бледный, кивнул с облегчением, натягивая обратно на лицо тень своей профессиональной улыбки, но она получилась кривой, сломанной.
Лев развернулся и направился к выходу, чувствуя на спине два пристальных взгляда. Один — панический, менеджера, который уже жалеет о сказанном. Второй — пристальный, внимательный, полный немого предупреждения, от девушки с синяком под тональным кремом. Он вышел на прохладную набережную, и звук джаза сменился шёпотом ночного Босфора. В руках у него было уже не одно слово, а целый lexicon нового, пугающего языка. «Игра». «Партии». «Ставки не на деньги». И фигура чёрного коня, отломанная в мёртвой руке — ход в смертельной партии, участником которой, сам того не желая, только что стал и он.
И где-то там, в тени, была девушка, которая знала, что говорить об этом вслух — смерти подобно. И которая, возможно, была следующей фигурой на этой гигантской, невидимой доске.
Глава 6. Девушка по имени Мира
Они встретились не в кафе и не в парке, а на узкой смотровой площадке над Босфором, куда ветер гнал с воды запах соли, мазута и сырости. Место выбрала Айше — открытое, продуваемое, где никто не мог подойти незамеченным, а любой звук, кроме рёва моторов с пролива и воя сирены парома, казался чужеродным и подозрительным. Девушка ждала их, прижавшись спиной к холодному парапету, будто готовая в любой момент перекинуться через него и исчезнуть в чёрной воде внизу. Её звали Мира. Не настоящее имя, конечно. Здесь у них редко были настоящие имена.
Она согласилась говорить только здесь. Под всепоглощающий, монотонный гул города, под рокот грузовиков на прибрежном шоссе, под крики чаек, которые казались её личной нервной системой, вывернутой наружу. Воздух был её союзником — он уносил слова, дробил их, делал неразборчивыми для любых возможных микрофонов. Любое замкнутое пространство, любой тихий уголок был для неё потенциальной клеткой, камерой пыток, из которой не крикнешь.
Лев оценил её взглядом, который когда-то выучил на курсах, но отточил уже в жизни. Лет двадцать два, не больше. Худоба не модельная, а болезненная, изнуряющая — рёбра проступали под тонкой тканью ветровки даже сквозь неё. Лицо, несмотря на молодость, носило отпечаток преждевременной старости — не морщинами, а затемнёнными впадинами под глазами, каким-то застывшим, остекленевшим выражением вокруг рта. Руки её, сжатые в кулаки и засунутые в карманы, мелко и часто дрожали — это был не холод, а постоянный, неконтролируемый тремор глубокой травмы, хронического страха, который въелся в мышцы и кости. Но когда она заговорила, её голос оказался не дрожащим и не слабым. Он был низким, сиплым, и в нём горела плохо скрываемая, острая, как лезвие, злость. Но это злилась не она сама, как человек. Это злилось её выживание. Каждая клеточка, каждый уцелевший нерв кричали от ярости за всё, что с ней сделали.
Айше стояла в двух метрах, прислонившись к фонарному столбу, курила и смотрела в сторону огней Анатолии. Она не доставала диктофон, не записывала в блокнот. Всё, что говорилось здесь, она записывала только в голове, в ту часть памяти, которая была зарезервирована для самых опасных фактов. Её присутствие было щитом для Миры и гарантией для Льва.
— Синицын, — начала Мира, и это имя вырвалось у неё, как плевок. — Он приходил не для развлечения. Он приходил выбирать.
Она сделала паузу, переводя дух, будто само слово давило на грудную клетку.
— Он не трогал сам. Никогда. Он даже не смотрел… по-мужски. Он смотрел, как на товар. Оценивал рост, цвет волос, зубы, кожу. Слушал акцент. Спрашивал, какое образование. Он… сортировал. Как скот. Первый сорт, второй. Для разных… нужд.
Лев почувствовал, как в его горле пересыхает. Он сдержал дыхание, не двигаясь, боясь спугнуть хрупкий поток слов.
— Куда? Куда «выбирали»? — спросил он так тихо, что слова едва перекрыли шум ветра.
Мира горько, хрипло усмехнулась. В этом звуке не было ни капли веселья.
— На яхты. Огромные, белые, с вертолётами на палубе. На виллы в Бодруме или на Принцевых островах, за высокими стенами, где не слышно криков. На «вечеринки». — Она произнесла это слово с таким презрением, что оно рассыпалось в прах. — Где нельзя проносить телефоны. Где тебе вежливо, с улыбкой говорят у входа: «Ты же взрослая, самостоятельная девушка. Ты ведь сама захотела прийти сюда, правда?» А потом твой паспорт, если он ещё у тебя был, забирает охрана. И ты уже не человек. Ты — разрешение на въезд, которое лежит в чьём-то сейфе. Или развлечение, которое нельзя испортить звонком домой.
Айше, не поворачивая головы, медленно выпустила струю дыма. Её лицо в свете далёкого фонаря было каменным.
— Видела ты у них… шахматы? — Лев вынул телефон, снова показал фотографию обломка коня. — Что-нибудь такое?
Мира взглянула на экран, и её глаза сузились. Она кивнула, один резкий, короткий кивок.
— Да. Не у Синицына. На одной из вилл. Была комната… кабинет. Там стоял шахматный столик. Дорогой, инкрустированный. И фигуры. Не простые. Кажется, из чёрного и белого мрамора. Они всегда стояли готовые, будто партия идёт постоянно.
Она замолчала, вспоминая. Дрожь в руках усилилась.
— Там был один мужчина… Хозяин или гость. Не знаю. Он любил, когда девочек приводили в ту комнату. Он садился за стол, брал фигуру в руки и говорил… — Мира на секунду зажмурилась, повторяя слова, врезавшиеся в память. — Он говорил: «Запомни, красавица. В нашей игре пешки не уходят с доски по своей воле. Их снимают. Когда их usefulness заканчивается». Потом он ставил фигуру на место и смотрел на тебя. Как будто решал, куда поставить.
Льву стало холодно, несмотря на ветерку. «Их снимают». Язык «Игры» обретал жуткую конкретику. Артём Синицын был «снят». Как пешка? Или как конь, выполнивший свою роль?
Мира, казалось, исчерпала лимит откровений за один вечер. Она оттолкнулась от парапета, готовая к бегству. Но перед тем как развернуться, она сделала шаг ближе к Льву. Так близко, что он почувствовал запах дешёвого мыла и под ней — сладковатый, приторный запах старого страха.
— Слушай, — прошептала она так тихо, что это был уже почти только взгляд. Её глаза, полные этой выживальческой злобы, впились в него. — Если ты копаешь под Синицына… Если ты хочешь найти того, кто его укокошил… Не доверяй его жене. Ни на грош.
Лев замер.
— Наталья? Почему?
— Она приходила. Не один раз. На те самые «выборы». — Мира почти выплюнула это. — Не как жертва. Не как клиентка. Она приходила… как соучастница. Сидела, пила вино. Смотрела. Иногда что-то говорила на ухо Синицыну. Он кивал. Она… она тоже сортировала. По-женски. Замечала детали, которые мужчина мог пропустить. Она была частью этого. Его красивой, холодной, безупречной частью.
И, не дав этим словам осесть, не дождавшись реакции, Мира резко развернулась и растворилась в темноте лестницы, ведущей вниз, к шумным улицам, которые были ненамного безопаснее, но хотя бы не были клеткой.
Лев остался стоять у парапета. Ветер теперь казался ледяным. Айше докурила сигарету, раздавила окунок о бетон и подошла.
— Ну что, москвич? — спросила она. — Понравилась тебе новая фигура на твоей доске? Белая королева, которая, оказывается, играет за чёрных.
Огни Стамбула мерцали внизу, отражаясь в чёрной воде Босфора. Игра была сложнее, смертоноснее и циничнее, чем он мог предположить. И следующего хода приходилось ждать не от таинственных убийц, а от женщины в безупречном чёрном костюме, которая платила ему за то, чтобы найти правду, которую сама же и скрывала.
Глава 7. Шнур и узел
Правду о смерти в Стамбуле нельзя было найти в официальных отчётах. Её приходилось выменивать, вытягивать щипцами, как занозу, или покупать в тёмном переулке за наличные, пахнущие потом и страхом. Лев нашёл своего человека через запутанную сеть старых контактов в сообществе экспатов — полубизнесменов, полубеглецов, которые десятилетиями учились обходить местные правила. Патологоанатом, к которому он пришёл, работал в одной из частных клиник на азиатском берегу. Взятки здесь, в этом мире белых халатов и немецкого оборудования, называли «ускорением административных процедур» или «благодарностью за внеурочное внимание». Суть от этого не менялась: всё имело свою цену, даже правда о конце.