Татьяна Осина – Город за воротами (страница 6)

— Какая “странная”?

— Ну… привкус. Как сладковато. Жена говорит — показалось, а мне не показалось.

Лена записала: “кашель у ребёнка, першение”. Про воду в журнал она не написала. Не потому что скрывала — потому что не знала, куда это вставить. “Вода странная” не была поводом к вызову. Это было… разговором.

— Температура?

— Нету.

— Тогда это, скорее, неотложная… — она сама услышала в своём голосе привычное “успокойтесь”. — Бригада подъедет.

К вечеру было ещё три звонка. Всё то же: горло, кашель, зуд, слабость. Иногда — головокружение. Иногда — “как будто во рту неприятно”. Один раз женщина сказала странную фразу:

— Мне кажется, я… спокойная стала. Прям слишком.

Лена усмехнулась бы, если бы не устала. “Спокойная” — значит, устала, значит, выдохлась.

Она записала: “слабость”.

Журнал принимал всё и делал из всего одинаковое.

В бумаге (и в системе) это выглядело так:

“Кашель. Першение. Слабость.”

“Кашель. Першение. Головокружение.”

“ОРВИ? Фарингит? Аллергия?”

Нигде не было того, что повторялось между строк: привкус воды, зуд после чая, странная тёплая “плёнка” в горле, одинаковая жалоба у людей, которые друг друга не знают.

Лена встала, чтобы налить себе чаю. В диспетчерской чай всегда был крепкий и горький — чтобы держаться. Она налила воду из кулера, бросила пакетик. Сделала глоток и поморщилась: горечь почему-то показалась сильнее.

И в этот момент ей захотелось почесать шею под воротником.

Она почесала и тут же остановилась, прислушалась к себе.

“Показалось,” — сказала она мысленно.

И вернулась к столу, потому что телефон уже звонил снова.

— Скорая, здравствуйте. Что случилось?

Город входил в фазу, где всё ещё звучит слишком общо. А “слишком общо” — идеальная форма для того, чтобы беда прошла незамеченной.

Глава 7. Синева

Сначала это было не «симптомом». Это было просто выражением лица, игрой света или неудачным утром.

В этом городе зима всегда была художником-мрачистом: она рисовала тени длинными, а краски — блёклыми. Усталые люди в декабре выглядят чуть хуже, чем есть на самом деле — это закон. Свет в подъездах жёлтый, больной, как старый туберкулезный фонарь. Небо низкое, свинцовое, давит на крыши. Кожа пересушена батареями, которые жгут немилосердно, и под глазами залегают синие траншеи — следы недосыпа, авитаминоза и бесконечного листания ленты новостей. В таком городе это считалось сезонной нормой. Не болеешь — значит, просто живёшь. Живёшь — значит, терпишь.

Но в понедельник на Центральном рынке вдруг стало заметно, что «норма» у многих какая-то слишком одинаковая.

У прилавка с замороженной рыбой продавщица Нина, женщина с натруженными руками и вечным запахом тины, поправляла шарф и чесала шею. Она чесала её так яростно и часто, будто под воротник забралась крошечная, но очень злая иголка. К ней подошла соседка по дому, Зинаида, прицениться к минтаю, но, разглядывая Нину, забыла про рыбу.

— Нин, ты чего такая? — Зинаида склонила голову, прищурившись. — Бледная, что ли? Или… синеватая?

— Чего? — Нина отвлеклась от шеи.

— Синеватая, говорю. Вон, под глазами, и губы будто с морозу.

Нина хотела отшутиться про возраст и погоду, но случайно поймала своё отражение в мутноватом стекле витрины, за которым ледяными брусками лежала рыба. Она увидела то, чего не замечала в своём домашнем зеркале при жёлтом свете. Под глазами действительно лежала синева — не синяк после удара и не обычная серая тень усталости. Это был тонкий, холодный оттенок, прозрачный, как акварельная краска «ультрамарин», которую слишком сильно развели водой. Кожа вокруг глаз будто стала тоньше, и сквозь неё просвечивало что-то нездоровое, ледяное. Она машинально одёрнула рукав, но на запястьях — там, где кончалась резинка варежки — тоже проступал лёгкий голубоватый рисунок вен, да такой явный, будто их обвели синей ручкой.

— Да это зима, — голос Нины дрогнул, она снова, уже нервно, почесала шею. На коже проступили красные полосы. — Сухо в квартирах, батареи жарят, аж дышать нечем. Аллергия, наверное. На пыль, или на рыбу эту.

Объяснение было идеальным. Сухой воздух зимой действительно сушит кожу, вызывает зуд, шелушение и ощущение «стянутости». Это настолько привычно, обыденно, что спорить с таким объяснением — глупо. Когда в городе усталость накопилась как снежный наст, у людей нет сил на тревогу. Они хватаются за самые бытовые причины, как за спасательный круг. Аллергия. Отопление. Недосып. Авитаминоз. Слова-подушки, смягчающие удар реальности.

Рядом, у хлебного ларька, молодая женщина в пуховом платке нетерпеливо чесала кисти рук, пока стояла в очереди за батоном. Очередь была длинная, и она чесала так, будто пыталась содрать кожу. На костяшках пальцев уже алел свежий след от ногтей — тонкая, царапающая полоска. Она заметила взгляд старушки сзади, смутилась, убрала руки за спину, но зуд был сильнее приличий. Через минуту она снова терла запястье. Не выдержав, она посмотрела на свои ладони и сказала вслух, громко, будто оправдывалась перед всей очередью:

— Я крем забыла купить, чёрт. Сухость такая, просто ужас. Кожа трескается.

Очередь одобрительно загудела, закивала.

— У всех так, — вздохнул мужчина в ушанке. — Отопление съедает всю влагу.

— Да, да, — подхватили в очереди. — Я в спальне таз с водой ставлю, не помогает.

— У меня ноги чешутся, спасу нет.

— У всех, у всех так.

И это простое, успокаивающее «у всех» прозвучало в тот момент странно точно, но совсем не так, как они думали.

---

В районной поликлинике терапевт Плахов, мужчина пятидесяти лет с глазами человека, который видел слишком много симулянтов и слишком мало благодарности, принимал по восемь минут на человека. Утром, ещё до обеденного перерыва, пришли двое с абсолютно одинаковыми жалобами: першит в горле, по всему телу непонятный зуд и слабость, будто весь день мешки таскал. Плахов посмотрел горло — слизистая слегка красноватая, как зимой у каждого второго. Послушал лёгкие — чисто, как стекло. Спросил про температуру — нет. Сердце — ритмично, без шумов. Назначил стандартное: полоскание ромашкой, антигистаминное на ночь, и «больше пить, воздух увлажнять».

Ко второму пациенту он уже машинально заполнял карточку, но, подняв глаза, задержал взгляд. У парня, студента, на лице был тот же странный холодный оттенок — вокруг губ, под глазами, даже на мочках ушей. Синева была не яркой, не той синюшности, которая бывает при сердечной недостаточности и пугает врача с порога. Она была именно что оттенком, нюансом, полутоном. Достаточно ровной, чтобы мозг отметил: «повторяется», но слишком блёклой, чтобы включить тревогу.

«Хроническая гипоксия на фоне стресса и недосыпа, — подумал Плахов привычным медицинским шаблоном. — У студентов сейчас сессия. Или гемоглобин упал. Надо бы направить на общий анализ, но очередь… направлю, если не пройдёт».

Синева (цианоз, если по-научному) действительно часто маскируется под усталость. Синюшные круги под глазами, бледность с голубизной — это списывают на недосып. И это ещё одно удобное объяснение, которое снимает с реальности всякую ответственность. Если это просто усталость — значит, человеку надо просто отдохнуть, выпить чаю с мятой и лечь спать пораньше. А отдых, в отличие от расследования неизвестной болезни, не требует ни докладных записок в СЭС, ни паники.

— Молодой человек, вы спите сколько? — спросил Плахов, протягивая рецепт.

— Часов пять, — парень зевнул и почесал шею под кадыком. — Учёба.

— То-то же, — кивнул доктор. — Отдыхайте больше.

---

В диспетчерской скорой помощи было на удивление тихо. Лена, диспетчер со стажем, лениво листала вчерашние карточки вызовов, готовя сводку. «Кашель. Першение в горле. Слабость. Зуд кожи». Карточки, как под копирку. Штук двадцать подряд. Всё звучало одинаково, будто город заболел одной большой простудой.

Она потянулась, хрустнула шеей и машинально почесала предплечье. Под ногтями что-то собралось. Она глянула на пальцы и замерла. Под ногтями у неё осталась сухая, белая, мелкая пыль — не угольная, не дорожная, а какая-то неестественная, будто от муки, хотя муку она сегодня не трогала. Она провела пальцем по коже — снова белый след.

— Отопление, — сказала она вслух, чтобы прекратить думать. — Воздух сухой, кожа шелушится.

Она вытерла пальцы салфеткой, смяла её и выбросила в ведро. Глаза защипало. Она подошла к кулеру — стояла новая бутылка воды, стеклянная, тяжёлая. Лена налила себе полный стакан, сделала большой жадный глоток, надеясь смыть противное ощущение першения. Но глотнув, она поморщилась.

Вкус. Странный, сладковатый привкус, который она уже замечала пару дней назад, но списывала на то, что съела на обед. Сегодня она ела обычный суп, без сахара. Привкус был металлически-сладким, чуть химическим, и совершенно не вязался с чистой водой из кулера. Он шёл как будто изнутри, с языка, с нёба.

Она поставила стакан обратно на тумбочку и, сама не понимая зачем, понюхала воду. Прозрачная жидкость в пластиковом стакане не пахла ничем. Абсолютно.

Мысль, холодная и острая, кольнула где-то в затылке: «Привкус есть, а запаха нет. Если бы вода была испорчена, у неё был бы запах. Значит, это не вода. Значит, это я сама пахну сладким? Или это привкус у меня во рту? Идиотский привкус усталости?»