Татьяна Осина – Город за воротами (страница 8)

— Давно? — спросил он.

— Третий день. Сначала просто першило, а потом… — она пожала плечами. — Как будто всё время привкус странный. Сладкий. И от воды тоже.

Плахов замер на секунду, но лицо оставил спокойным. Он давно научился: если врач удивляется, пациент начинает бояться, а страх — это уже отдельная проблема, которой в поликлинике нет места.

Следующий пациент сказал почти то же самое, только другими словами.

Следующий — тоже.

У третьего за утро была та же связка: горло, зуд, слабость. У четвертого — добавилось головокружение. У пятого — “в хлебе какие-то ниточки, но это, наверное, мука”.

Плахов выписал направление на общий анализ, на сахар, на стандартное “на всякий случай”. Он делал это не потому, что верил в анализы как в волшебство, а потому что анализы — это язык, на котором можно разговаривать с начальством.

К обеду он уже не сомневался: это не разрозненные жалобы. Это повторение.

Он вышел в коридор, где стоял автомат с кофе, сделал глоток из бумажного стаканчика и почувствовал, что кофе почему-то не перебивает привкус во рту. Сладковатый. Липкий. Тот самый, о котором говорили пациенты.

Плахов вернулся в кабинет, достал из ящика старую тетрадь — ту, куда он иногда записывал “для себя”, чтобы не забыть.

Он написал:

“Горло/кашель + зуд + привкус. Массово. 3–4 дня. Синева.”

И поставил дату.

Он не любил такие записи. Они делали реальность официальной.

На планёрке у главврача было тепло и душно. В кабинете висела карта города, на подоконнике стоял цветок, который выжил вопреки всему, и на столе лежали бумаги — как всегда, важнее людей.

Главврач, Вера Сергеевна, слушала отчёты быстро. В таких местах главврач — не просто врач, а балансир: между статистикой и жизнью, между жалобами и приказами, между тем, что происходит, и тем, что можно признать.

Плахов дождался своей очереди.

— Вера Сергеевна, — сказал он, не повышая голоса. — У меня по участку повторяемость симптомов. Много. Не похоже на обычную сезонную историю. Першение, сухой кашель, зуд. И у людей странный привкус, говорят, от воды.

В кабинете на секунду стало тише.

Главврач подняла глаза.

— Сколько “много”?

— За последние два дня — десятки. И ещё скорая, говорят, ездит на такие же вызовы.

— “Говорят” — это не цифры, — спокойно сказала Вера Сергеевна. — У нас февраль. Вирусы, аллергии, сухой воздух. Понимаешь?

Плахов кивнул. Он понимал. Он сам так говорил пациентам утром.

— Я понимаю. Но это повторяется одинаково. И… — он запнулся, выбирая формулировку, которая не прозвучит как “паника”. — Мне кажется, стоит хотя бы запросить воду на анализ. И связаться с санэпидом. На всякий случай.

Вера Сергеевна откинулась на спинку стула. Она смотрела на него не как на врача, а как на человека, который предлагает открыть дверь в комнату, куда лучше не заходить без распоряжения.

— Плахов, — сказала она мягко, почти по‑человечески. — Ты хочешь устроить шум?

— Я хочу понять, что это.

— Понять можно по-разному, — ответила она. — Если ты начнёшь “по воде” — завтра у тебя будут очереди в три раза больше. Люди начнут кипятить всё подряд, покупать канистры, звонить в администрацию. А администрация позвонит мне. И спросит, почему мы “разгоняем панику”.

Она произнесла “разгоняем” так, будто паника — это пыль, которую можно поднять руками, а можно не трогать.

— Но если это не вирус… — осторожно сказал Плахов.

— Если это не вирус, — перебила она, — то нам всё равно сначала нужны основания. Бумажные. А основания появятся, когда будет госпитализация, температура, осложнения. Пока этого нет — работаем по стандарту.

Он хотел возразить: “иногда основания появляются слишком поздно”. Но остановился, потому что это была бы не реплика, а обвинение.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я хотя бы сделаю выборку по карточкам и передам вам. По участкам. По дням.

Вера Сергеевна кивнула так, будто дала ему игрушку, чтобы он успокоился.

— Сделай. Только без слов “вода” и “массово” в формулировках. Пиши: “сезонное обострение”, “раздражение слизистых”, “аллергический компонент”. Ты умный человек, Плахов. Не подставляй себя и нас.

Он вышел из кабинета с тетрадью и понял, что главный разговор сейчас был не о медицине.

Он был о языке.

О том, как назвать происходящее так, чтобы оно не стало реальным.

В своём кабинете Плахов сел, открыл карточки и начал отмечать одинаковые жалобы. Он делал это аккуратно, по часам, как будто мог таким образом удержать ситуацию в пределах таблицы.

За стеной кто-то кашлянул — сухо, знакомо. В коридоре женщина сказала другой:

— У вас тоже синева? Я думала, это я одна такая…

Плахов поднял глаза на окно. На стекле в углу висела тонкая белая ниточка — как волос, как ворс, как пыль. Он не помнил, чтобы она была там утром.

Он хотел стереть её пальцем — и не стал.

Потому что если он потрогает и поймёт, что это не ворс, ему придётся сделать следующий шаг. А следующий шаг — это уже не терапия.

Это уже сообщение.

И тогда город перестанет быть “немного простуженным”. Тогда город станет местом, где что-то происходит. А к этому никто — ни пациенты, ни администрация, ни главврач — не был готов.

Плахов снова взял ручку и в тетради, под датой, дописал одно слово:

“Повторяется.”

И поставил точку — маленькую, чёрную, как вход в шахту, который на поверхности стараются не замечать.

Глава 10. Нить

Саня долго не мог согреться, хотя в квартире было жарко так, что батареи щёлкали, как зубы от нервов. Он снял куртку, бросил её на спинку стула, вымыл руки — чёрная вода ушла в слив, оставив пальцы слишком белыми, почти чужими. На кухне жена разговаривала с ребёнком вполголоса, стараясь не будить младшую, и этот быт держал стены крепче любого бетона: пока дома говорят о каше и тетрадках, значит, всё ещё “нормально”.

— Ты поздно, — сказала жена. Не упрёк — отметка.

— Смена… — ответил Саня. И проглотил продолжение.

Он хотел сказать: “там провал”. Хотел сказать: “там свет”. Хотел сказать: “мне кажется, мы что-то выпустили”. Но вместо этого он спросил про уроки, про счёт за воду и про то, где его носки. Всё, что не требует признаний.

Кашель накрыл внезапно, когда он наклонился завязать шнурки на домашних тапках. Не сильный — сухой, ломкий, как если бы в горле застрял кусочек пыли. У шахтёров кашель часто бывает “обычным” из-за пыли и аэрозолей на работе, и к нему привыкают так, что перестают замечать границу между раздражением и чем-то новым. Саня кашлянул ещё раз и сразу прикрыл рот ладонью — не потому что стеснялся, а потому что дома нельзя быть “слабым” без причины.[blackpantera]

— Простыл? — жена подняла глаза.

— Да нет, — быстро сказал он. — Пыль. Как всегда.

Слово “пыль” легло в комнату мягко, как плед. Жена кивнула: в их семье “пыль” была объяснением всего, что приходит из шахты. Пыль — это не беда, это работа. С бедой надо что-то делать, а с работой — просто жить.

Саня прошёл в ванную. Закрыл за собой дверь аккуратно — чтобы не щёлкнуло. Включил воду, подождал, пока из крана перестанет идти ледяная, и наклонился над раковиной.

Он кашлянул снова.

На этот раз внутри что-то сдвинулось — не больно, но странно, будто горло попыталось выдать не воздух, а нитку. Саня сплюнул в раковину и сначала не понял, что видит. Слюна была мутной от пасты, белёсой — и в ней, как волос в молоке, лежало тонкое волокно.

Он замер.

Волокно не плавало свободно. Оно как будто держалось за что-то в самой мокроте, тянулось от крошечного комочка и уходило в сторону, тонко, ровно, слишком “правильно”. Саня наклонился ближе, не веря, что взрослый мужчина может испугаться из-за ниточки.

Он потянулся пальцем — и сразу отдёрнул руку. Потому что вспомнил воду внизу. И свет. И то, как это белое не вело себя “как грязь”.