Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 13)

— Нет, — сказал он наконец. — Не уверен. Но он может увидеть то, что мы пока не умеем назвать. Такие люди, как Кадыров, чувствуют разрушенную логику лучше, чем обычные специалисты. Потому что знают её не по учебнику. Они сами разрушали её в других.

— Или начнёт играть, — сказала Айдана. Это был не вопрос — утверждение.

— Начнёт, — спокойно согласился Курманов. — Обязательно начнёт. Вопрос не в этом. Вопрос в том, сумеем ли мы взять из этой игры хоть что-то полезное, прежде чем он уйдёт в свою сторону.

— А если он просто скажет то, что мы и так уже знаем?

— Значит, зря потратим время. Но время у нас пока есть только на то, чтобы пробовать все варианты.

Айдана провела пальцем по краю стола — шершавая поверхность старого дерева, исцарапанная и потёртая. Она искала опору. Что-то, за что можно зацепиться, когда внутри всё сопротивляется.

— Что он знает о нашем деле?

— Пока почти ничего. Я передал только общие детали. Три женщины. Нет явного мотива. Есть повторение — одинаковая выкладка тел, срезанные пряди, посторонние предметы. Этого ему достаточно, чтобы заинтересоваться. Если он откажется — я даже не удивлюсь. Но если согласится...

— Если согласится?

— Значит, смерть этих женщин для него интереснее, чем его собственная безопасность. И это уже о чём-то говорит.

Курманов выдвинул нижний ящик стола — тот, который Айдана раньше не замечала. Внутри не было ничего, кроме одной тонкой серой папки, перевязанной резинкой, чтобы не рассыпалась. Он положил её перед Айданой. Пальцы у него были длинные, с твёрдыми ногтями — пальцы человека, который привык работать с бумагой, а не с оружием, но при этом не боится ни того, ни другого.

— Это всё, что у меня есть. Не теряй.

Она открыла папку. Внутри оказалось немного: старая фотография мужчины лет сорока с лишним, выдержка из служебной характеристики, короткая справка по уголовному делу, несколько газетных вырезок с пожелтевших страниц и копия приговора — плотная, многостраничная, на плохой бумаге.

На фото Ерлан Кадыров смотрел прямо в объектив. Выражение лица было спокойным, почти мягким — полные губы сложены в полуулыбку, глаза прищурены, как у человека, который смотрит на яркий свет. Но Айдану эта мягкость обманула только на секунду. Потом она заметила детали: как плотно сжаты челюсти, как чуть расширены зрачки, как в уголках глаз застыла неподвижная глубина — взгляд, который не улыбается вместе с губами.

Внизу под снимком — подпись от руки: «Е. Кадыров, 2012 г., на момент привлечения к делу 147-С».

Лицо было спокойным, почти мягким, и от этого ещё неприятнее.

Айдана перевернула страницу. Характеристика — сухая, официальная, но в ней сквозило что-то похожее на страх.

«Высокая результативность. Нестандартные методы психологического анализа. В работе с особо сложными контингентами показал способность устанавливать контакт там, где другие специалисты фиксировали сопротивление».

Ещё страница.

«Превышение профессиональных полномочий. Незаконное психологическое воздействие. Причинение тяжких последствий в виде суицидов и необратимых изменений личности».

Айдана закрыла папку, но оставила ладонь на обложке — серая, шершавая, чуть пыльная.

— Его до сих пор считают гением? — спросила она.

— Некоторые. В основном те, кто не работал с ним лично. Кто знает его только по успешным делам, а не по сломанным жизням.

— А вы?

Курманов немного подумал. В тишине было слышно, как за стеной кто-то ходит — медленно, тяжело, вероятно, ночной дежурный.

— Я считаю, что он очень опасен там, где люди путают интерес с доверием. Где они думают, что разговор — это просто разговор. А на самом деле это уже поле боя, в котором они проиграли, ещё не сделав первый ход.

За окном всё так же стояла чёрная стеклянная пустота. Город спал, или делал вид, что спит — никто не мог сказать точно. В кабинете пахло бумагой, маркером и остывшим кофе из чашки, которую забыли убрать ещё до их прихода. На доске три фамилии уже не выглядели просто рабочими заметками. Они будто ждали следующего имени — четвёртого, которого пока не было, но которое уже приближалось, как тень перед рассветом.

— Во сколько выезжаем? — спросила Айдана. Она уже приняла решение, и голос прозвучал ровно, без напряжения.

— В восемь. Я заеду за тобой. Не бери форму — лучше одежду без знаков различия.

— Куда?

— В спецотделение под Алматы. Место содержания лиц, требующих особых условий. Он там.

Она кивнула. Спецотделение. Не тюрьма, не психушка, не следственный изолятор — нечто среднее, серая зона, куда помещают тех, кто слишком опасен для обычных мест и слишком здоров для принудительного лечения. Тех, с кем не знают, что делать, но знают, что выпускать нельзя.

Курманов взял серую папку, снова положил её перед Айданой и сказал уже тише, почти доверительно — так, как говорят на кухне поздно ночью, когда уже не до чинов:

— Прочитай дома. Но не слишком увлекайся чужими легендами. Завтра тебе нужен будет не миф, не история из газет, не чудовище из слухов. Тебе нужен человек. Сидящий на стуле. Смотрящий на тебя. И решающий, стоит ли он тратить на тебя своё время.

Айдана сунула папку в потёртую кожаную сумку, которую привезла с собой из академии — старую, с длинным ремнём, куда помещалось всё необходимое для выезда. Пуговица под воротником нагрелась до температуры тела и почти не ощущалась — только когда она делала резкое движение, металл касался ключицы, напоминая о себе.

У двери она обернулась.

Курманов стоял у окна, снова глядя в темноту. В тусклом свете лампы его лицо казалось ещё более костяным, выточенным из старого дерева, а шрам на виске — светлая нить, вшитая в кожу — выделялся особенно резко.

— Если руководство не хочет связываться с его фамилией, почему вы всё-таки идёте на это? — спросила она.

Курманов чуть заметно усмехнулся — не весело, скорее с той усталой безнадёжностью, которая приходит после двадцати лет работы, когда все иллюзии уже растоптаны сапогами.

— Потому что хороший порядок в отчётах редко помогает, когда кто-то убивает по внутреннему порядку у себя в голове. А в этом деле — я уже начинаю это чувствовать — порядок убийцы жёстче, чем наш. Чем у прокуратуры. Чем у кого бы то ни было. А значит, нам нужно понять этот порядок. Даже если для этого придётся говорить с тем, кто сам когда-то строил и разрушал чужие порядки.

Она вышла в коридор.

Серая папка тяжело лежала в сумке, оттягивая ремень. В коридоре было уже почти темно — дежурное освещение, тусклые лампы под потолком, которые горели в полнакала. Несколько дверей были заперты, под ними не пробивалось ни полоски света. У дальней стены уборщица медленно везла ведро на колёсиках — резиновое, серое, с откидной крышкой. Она не подняла головы, не посмотрела в сторону Айданы, не произнесла ни слова. Просто шла, толкая перед собой ведро, как коляску, и её шаги отдавались эхом в пустом коридоре.

Телефон у кого-то за закрытой дверью звонил настойчиво и долго — три, четыре, пять гудков. Потом смолк. Потом зазвонил снова. Казалось, он тоже не хотел отпускать этот день, цеплялся за него, как за последний шанс быть услышанным.

Айдана спустилась по лестнице на первый этаж. Ступеньки были каменными, стёртыми тысячами ног, и на каждой площадке пахло по-разному: на третьем этаже — хлоркой, на втором — старыми книгами, на первом — табаком и сыростью. Дежурный на проходной — грузный майор с вечно сонными глазами — молча кивнул ей и даже не спросил, куда она идёт так поздно. Видимо, Курманов успел предупредить.

Она вышла на улицу, в чистый прохладный воздух, и остановилась на секунду, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Ночь в Алматы в апреле — это не полная тьма, а глубокий синий полумрак, в котором угадываются силуэты деревьев, крыш, далёких гор, подсвеченных снизу оранжевым заревом города. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше сигналила машина — коротко, требовательно, и тут же смолкала. Ветер был слабым, но холодным — тем ветром, который идёт с гор, неся запах снега и камня.

Айдана шла к остановке и чувствовала, как дело меняется ещё раз.

Сначала были тело, пуговица, срезанные волосы и сухой арык, пахнущий пылью и смертью. Потом — папки, совпадения, детские учреждения, белое пятно в биографиях, слово «список», которое она произнесла вслух и не могла теперь забрать обратно. Теперь в эту цепь входил ещё один человек — тот, кто, возможно, умел видеть трещину раньше остальных и когда-то научился не просто находить её, а использовать. Использовать до конца.

На остановке никого не было. Редкие машины проезжали мимо, освещая фарами мокрый асфальт и тут же исчезая во тьме. Айдана достала из кармана телефон, посмотрела на время — половина двенадцатого. Завтра в восемь утра они будут в машине, а через час — в спецотделении, напротив человека, который сделал из чужой боли профессию.

Она открыла серую папку и при свете уличного фонаря — жёлтого, с мерцающим дросселем — снова взглянула на фотографию Кадырова.

На снимке он не улыбался. Но у Айданы возникло неприятное, почти физическое чувство, что человек с таким лицом вполне мог заставить улыбнуться другого — именно в тот момент, когда тот уже начинал ломаться. Когда слова переставали помогать, а глаза начинали говорить то, что губы ещё не произнесли.