Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 14)

Она закрыла папку, сунула её обратно в сумку и пошла через дорогу к автобусной остановке, где под ржавым козырьком спал бездомный, укрывшись картонкой. Она прошла мимо не глядя — не от жестокости, а от усталости, которая не оставляла места для чужой боли.

Автобус пришёл через десять минут. Внутри пахло бензином и дешёвым освежителем. Было почти пусто: двое пассажиров в конце салона, усталая женщина с сумками у окна. Айдана села у выхода, положила сумку на колени и закрыла глаза.

Под веками всё ещё стояла доска с тремя фамилиями.

Завтра к ним может добавиться не имя — а взгляд. И этот взгляд, она уже знала, будет тяжелее, чем любое имя на папке.

Глава 5

Ночью Айдана почти не спала.

Она лежала на узкой кровати в съёмной однокомнатной квартире на северо-востоке Алматы, где мебель была старой, обои — жёлтыми от времени, а за тонкой стеной кто-то смотрел телевизор до двух часов ночи, переключая каналы с интервалом в пять минут. Серая папка с фотографией Кадырова лежала на столе у окна, раскрытая на той странице, где сухим канцелярским языком были перечислены последствия его работы, как будто человеческий слом можно было уместить в несколько строк и печать суда. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески и ложился на бумагу жёлтым прямоугольником, делая текст почти нечитаемым — но Айдана и так уже знала его наизусть.

Она дважды пыталась лечь, дважды закрывала глаза, но каждый раз вместо сна видела то, что накопилось за день: тусклую пуговицу в прозрачном пакете, белый круг от её собственной пуговицы на ладони, лицо Гульмиры Садыковой на старой чёрно-белой фотографии — настороженное, с широкими глазами, которые уже ничего не увидят. И поверх всего этого — лицо мужчины с фотографии в папке: спокойное, внимательное, с полуулыбкой, которая не трогала глаз. Он будто заранее знал, что любой, кто будет на него смотреть, в конце концов начнёт думать не о нём, а о себе.

В третьем часу ночи она встала, налила себе воды из-под крана — холодной, с привкусом хлора — и села у окна. Город за стеклом спал: редкие огни, гулкая тишина, где-то далеко сигналила машина, кто-то выгуливал собаку, и лай разносился между домами, теряясь в пустоте. Она провела пальцами по шнурку пуговицы, ощутила тепло металла — тело нагрело старый кулон, и теперь он казался живым, почти пульсирующим. И подумала: неужели Кадыров действительно сможет увидеть по этой вещице больше, чем она сама знает о себе?

К восьми утра воздух в городе ещё не прогрелся. Алматы стоял в сероватом утреннем свете, невыспавшийся, помятый, с влажной прохладой под деревьями, где листья только-только распускались и ещё не давали тени. Дворы были пусты — только дворники в оранжевых жилетах методично сгребали прошлогодний мусор, да ранние маршрутки, дребезжа разболтанными двигателями, начинали свой бесконечный круг. Айдана вышла из дома без кофе — не хотелось, желудок сжимался от предчувствия. Остановила машину у управления, хотя до него было всего три остановки. Просто хотелось отсрочить то, что должно было случиться.

Курманов ждал у здания управления. Он стоял у капота служебной машины — той самой, серой «Тойоты», которую водил вчерашний сержант с тяжёлой шеей. Сегодня за руль сел сам Курманов. Это был знак: разговор с Кадыровым он хотел контролировать полностью, без лишних свидетелей. Айдана молча села на переднее сиденье, пристегнулась, положила сумку на колени.

Курманов не спросил, как она спала. Только мельком взглянул на её лицо, на тени под глазами, и сказал:

— Выглядишь собранно. Это хорошо.

Она была ему благодарна за то, что не спросил: «Как спала?» — потому что ответ был бы ложью, а ложь перед такой встречей — плохое топливо.

Они выехали молча.

Город быстро остался позади. Машина шла на восток, потом свернула к дороге, где становилось меньше домов, меньше магазинов, меньше признаков обычной жизни. Там, где кончались спальные районы, начиналось царство складов и ангаров. Огромные ворота, облупившаяся краска, бетонные заборы, покрытые граффити, которые никто не помнил, когда появились. За окнами тянулись заправки с пустыми колонками, шиномонтажи с масляными вывесками, редкие постройки из гофрированного железа, пустыри, поросшие сухой травой и чертополохом, низкие заборы из сетки-рабицы, за которыми начиналось уже не предместье, а какая-то выжженная промежуточная территория — не совсем город, но ещё и не степь. Место, где живут только те, кому некуда больше ехать, и те, кто прячется от всех.

Айдана смотрела в лобовое стекло на серую ленту дороги, которая уходила в никуда, и чувствовала, как внутри скапливается то напряжение, которое не похоже на страх, потому что страх обычно проще. У страха есть лицо, есть причина, есть надежда на бегство. Здесь было другое: ожидание встречи с человеком, о котором заранее известно слишком мало хорошего и слишком много такого, что не имеет чёткой формы. Кадыров не был убийцей — по крайней мере, не в том смысле, к которому привыкли в уголовном розыске. Но он каким-то образом привёл к смерти тех, кто мог бы жить. И это знание висело в воздухе между ними, ещё до того, как они увидели бетонные стены спецотделения.

— Он знает, кто к нему едет? — спросила она, не отрывая взгляда от лобового стекла. Голос прозвучал глухо, как из-под воды.

— Знает, что приеду я, — ответил Курманов, переключая передачу. Дорога пошла вверх, мотор зарычал сильнее. — И что буду не один.

— Этого ему достаточно?

— Для начала — да. Он человек, который привык к неполной информации. Часто говорит, что именно нехватка фактов заставляет мозг работать лучше.

Айдана усмехнулась:

— Удобное оправдание.

— Он никогда не оправдывался. — Курманов бросил на неё короткий взгляд. — Это и было его главной проблемой.

Они проехали ещё минут двадцать. Город остался далеко позади, сменившись сначала редкими посёлками с одноэтажными домами и чахлыми палисадниками, потом — ничем. Только степь, серая и плоская до самого горизонта, да горы на юге — синие, почти чёрные, с белыми шапками, которые не таяли даже в апреле. Айдана подумала, что это хорошее место для учреждения, которое никто не должен видеть: там, где не на что смотреть, легче спрятать то, что нельзя показывать.

Наконец впереди показался высокий бетонный забор с колючей проволокой по верху — не витой, а плоской лентой, которую в народе называли «егоза». За забором виднелось низкое серое здание, похожее не столько на больницу, сколько на объект, который давно перестал притворяться чем-то человеческим. Окна были маленькими, с решётками, а стены — без единого пятнышка краски, голый бетон, местами покрытый сеткой трещин. В одних местах бетон был новым, подремонтированным, в других — старым, с выбоинами, куда годы ветра и дождя забили грязь.

Шлагбаум был опущен. У проходной стояли двое охранников в форме без знаков отличия — ни нашивок, ни званий, только чёрные береты и автоматы на груди. Они не неслись с оружием наперевес, но их поза была напряжённой, как у людей, которые привыкли, что каждый посетитель — это потенциальный риск. Всё вокруг выглядело чистым, сдержанным и таким намеренно безликим, будто само место не хотело оставаться в памяти тех, кто сюда приезжал. Даже воздух здесь был другим — суше, холоднее, с привкусом цемента и машинного масла.

Машину проверяли долго.

Охранник с пухлым лицом и красными прожилками на щеках — явно не спавший ночь — заставил выйти из салона, открыть капот, багажник, показать содержимое бардачка. Курманов молча предъявил удостоверение, потом ещё одно — на допуск в спецзону. Охранник ушёл в будку, позвонил кому-то, вернулся, сверил номера машины со списком, написанным от руки на грязном листе бумаги. Только после этого шлагбаум медленно поднялся.

Документы у Курманова забрали на проходной — вежливо, но твёрдо. Айдане пришлось сдать телефон, блокнот и даже ручку. Охранник, молодой парень с пустым, усталым лицом — такой же серый, как и стены вокруг, — переспросил фамилию, сверился с бумажным списком, висевшим на стене за мутным пластиком, и только потом открыл вторую дверь, ведущую внутрь.

— Оружие есть? — спросил он без интонации.

— Нет, — ответила Айдана.

— Часы?

— Есть. Наручные.

— Снимите.

Она сняла часы — старые, механические, отцовские. Положила в лоток. Охранник убрал их в ячейку, выдал жетон. Всё это было похоже на процедуру в аэропорту, только без иллюзии, что ты когда-нибудь вернёшься.

В коридоре было прохладно — градусов пятнадцать, не больше. Пахло антисептиком, старой краской и чем-то ещё: не больницей и не тюрьмой, а смесью принудительного порядка и застоявшегося воздуха. Так пахнет в местах, где люди не живут, а отбывают — положенное время, наказание, жизнь. Свет был ровный, белый, лишённый тени — люминесцентные лампы под потолком давали такой спектр, который не греет, не успокаивает, только обозначает границы. Шаги по линолеуму звучали слишком отчётливо, каждый шаг разносился эхом до самого конца длинного коридора.

Их встретил дежурный врач — мужчина лет пятидесяти, аккуратный, бледный, в белом халате, застёгнутом на все пуговицы. Он не улыбнулся, не поздоровался за руку, только кивнул — с вежливостью человека, который давно научился не проявлять лишнего интереса ни к посетителям, ни к тем, кого они приходят видеть. Его лицо было гладким, без морщин, но глаза смотрели с такой усталостью, будто он видел здесь всё, что только можно увидеть, и ещё немного того, чего нельзя.