Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 12)

— Ты права в одном, — продолжил он, откидываясь на спинку стула. Стул под ним, в отличие от её, даже не скрипнул. — Здесь действительно важны не только следы. Следы мы можем собрать, упаковать, отправить в лабораторию. Здесь важнее другое — как думает человек, который это делает. Его внутренний маршрут. Его чувство времени. То, что он считает правильным, а что — невозможным.

— Тогда нам нужен хороший профайлер? — спросила Айдана. Она уже знала ответ, но хотела услышать его от него.

— Нет, — ответил Курманов, и в его голосе прозвучало почти раздражение — не на неё, на саму идею. — Нам нужен человек, который понимает не учебную схему, а излом. Не общие признаки, собранные в статистическую таблицу, а внутренний механизм. Профайлер скажет: возраст, пол, возможное образование, семейное положение, склонность к доминированию. А нам нужно другое — почему он укладывает их, как спящих? Почему оставляет пуговицу? Почему срезает волосы аккуратно, а не выдирает? Это не про анкету. Это про то, что сломалось у него внутри много лет назад.

Айдана почувствовала, куда клонит разговор, и по спине пробежал холодок — тот самый, который появляется, когда понимаешь, что сейчас предложат то, от чего лучше отказаться, но отказаться нельзя.

— Кто?

Курманов не сразу ответил. Он встал, подошёл к окну, в котором отражалась только комната — он сам, её стул с пустой спинкой, доска с фамилиями, грязное стекло, за которым не было ничего. Стоял так с минуту, глядя в темноту, будто ждал, что город подаст знак.

— Завтра утром мы поедем к Ерлану Кадырову.

Имя ничего не дало Айдане в первую секунду. Просто звук — два слова, которые могли принадлежать кому угодно. Потом что-то сдвинулось в памяти — не знание, а отголосок, эхо чужого разговора, услышанного краем уха в коридоре академии или на лекции по судебной психиатрии, когда преподаватель, понизив голос, упомянул фамилию, которую лучше произносить шёпотом. Она уже слышала это имя. Где-то мельком. В контексте, который не требовал запоминания — потому что такие вещи запоминают сами, без участия воли.

— Кадыров, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Психиатр?

— Бывший судебный психиатр. Сейчас — бывший много в чём.

Курманов произнёс это спокойно, с той ровной интонацией, которую используют, когда говорят о погоде или о давно закрытом деле. Но Айдана уже научилась различать в его голосе едва заметный нажим — легчайшее изменение тембра, которое всегда означало: дальше начнётся самое важное, и от того, как ты это примешь, зависит многое.

Он отошёл от окна и снова сел напротив, теперь ближе — так, что между ними оставался только край стола и раскрытая папка Садыковой.

— В своё время его привлекали к сложным делам. Очень сложным. Тем, которые не выносили на публику, потому что на одном конце был преступник, которого боялись, а на другом — правосудие, которое не знало, как к нему подступиться. Он работал с насильственными преступлениями, серийными эпизодами, тяжёлыми допросами, пограничными состояниями, где грань между нормой и патологией тоньше лезвия. Умел видеть то, что остальные замечали слишком поздно — или не замечали вообще. Несколько дел с его участием реально сдвинулись с мёртвой точки. Дела, которые уже похоронили, отправили в архив, облили святой водой и забыли.

— А потом? — спросила Айдана. Она знала, что это слово — «потом» — сейчас прозвучит как удар.

— А потом выяснилось, что он слишком хорошо понимает, как устроена человеческая слабость. Понимал он её и раньше — это и делало его работу эффективной. Но раньше он использовал это понимание, чтобы вытаскивать правду. А потом начал использовать, чтобы проверять предел.

Айдана молчала. В кабинете стало тихо настолько, что она слышала, как тикают часы на стене у входа — старые, советские, с боем, который давно отключили, но механизм продолжал работать.

Курманов встал, снова подошёл к окну, но, как и раньше, увидел в стекле только кабинет — их собственные отражения, два тёмных силуэта на фоне пустоты.

— Официальная версия короткая и неприятная. Кадыров перешёл черту. Сначала по чуть-чуть — на сантиметр, на миллиметр, так, что никто не замечал. Слишком глубоко лез в психику свидетелей, подозреваемых, пациентов. Давил там, где нельзя, где любой профессиональный кодекс велит остановиться. Проверял людей на слом — не для того, чтобы получить показания, а для того, чтобы увидеть, как именно человек ломается. В одном случае это была женщина, чей муж подозревался в убийстве. Кадыров убедил её, что она была не просто свидетельницей, но соучастницей — внушил ложные воспоминания, переписал её прошлое. Она дала признательные показания, мужа осудили, потом выяснилось, что он был не виновен.

— Он не был виновен? — переспросила Айдана.

— В том деле — нет. В других — может быть, да. Но Кадырову было уже всё равно. Он перестал проверять факты. Он проверял, как далеко может зайти.

Айдана почувствовала, как под рёбрами разрастается неприятный холод. Не страх — холод, похожий на то, что бывает перед началом болезни, когда тело уже знает, что вирус внутри, но симптомы ещё не проявились.

— В нескольких случаях после его «работы» люди покончили с собой. В одном — мужчина убил жену, с которой до этого собирался разводиться мирно, через суд, без скандалов. После трёх сеансов с Кадыровым он пришёл домой и задушил её подушкой. Сказал на допросе: «Она хотела меня уничтожить. Он мне это показал». В другом — ключевая свидетельница по делу о торговле детьми отозвала показания, исчезла, а через месяц её нашли в сточной трубе на окраине. Самоубийство — сказали эксперты. Но никто не верил.

— И Кадырова судили за это?

— Долго не могли. Потому что он не резал людей и не душил их своими руками. Всё, что он делал, было словами. Вопросами. Паузами. Взглядами. Несколько секунд тишины, которые ломали человека сильнее, чем любой удар. Всё это можно было списать на профессиональную ошибку, на нестабильность свидетелей, на уже существующие травмы — тысячи оправданий, которые держатся на том, что психику нельзя сфотографировать. Но потом совпадений стало слишком много. И он не пытался оправдываться. Сказал на суде: «Я делал свою работу. Если люди оказывались слишком слабыми — это их проблема».

Айдана перевела дыхание.

— Его посадили?

— Да. Не за убийства — за превышение профессиональных полномочий, незаконное психологическое воздействие, приведшее к тяжким последствиям. Формулировки осторожные, но срок дали серьёзный. Он не на свободе.

— И вы хотите, чтобы я с ним говорила? — спросила Айдана, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Внутри всё кипело, но снаружи — ни дрожи, ни сбоя.

— Не хочу, — сказал Курманов. — Я вообще не хочу с ним связываться. Но буду. Потому что твоя интуиция про «список» — это не просто слова. Это направление. А у нас нет другого человека, который мог бы увидеть логику такого убийцы изнутри. Не снаружи — изнутри.

— Почему именно я? — Айдана смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Ей нужно было услышать правду — не смягчённую, не профессионально дипломатичную.

— Потому что он не станет разговаривать с оперативниками в привычном режиме. Он опергруппу видит насквозь за три минуты — их погоны, их блокноты, их готовые вопросы. Со мной — тоже, если почувствует обычный допрос под видом беседы. Ему нужен не протокол. Ему нужен живой человек, на котором он сможет проверять реакцию. Человек, который ещё не отвык чувствовать. А ты — единственная в этом здании, кто пришёл не из системы, а из жизни.

— Очень обнадёживает, — сказала Айдана с горькой усмешкой. — Идти к человеку, который ломает людей, и быть для него живым образцом.

— Я не обещал, что тебе понравится. — Курманов вернулся к столу и опёрся ладонями о край. — И не обещал, что будет безопасно. Но выбирать не из чего.

Айдана опустила взгляд на свои руки. Пальцы лежали на столе неподвижно, но она чувствовала, как под кожей пульсирует кровь — быстрее обычного. Старая пуговица под воротником форменной куртки нагрелась от тела и теперь казалась живой, почти горячей.

— Слушай внимательно, — сказал Курманов. — Официально мы к нему не обращаемся. Ни в одном запросе, ни в одной бумаге этой консультации не будет. Руководство не хочет связывать дело с его фамилией — слишком токсично, слишком много старых историй, слишком много семей погибших, которые до сих пор не получили ответов. Если просочится, что мы привлекали Кадырова, всё дело могут закрыть только для того, чтобы не поднимать шум. Но дело стоит. У нас три мёртвые женщины, странный повторяющийся порядок, и ни одной ясной связки, кроме твоей интуиции про список.

— Интуиция — плохое основание, — сказала Айдана. — Для отчёта, для суда, даже для обычного разговора с начальством.

— Для отчёта — да. Для первого шага — нет. Интуиция — это не выдумка. Это опыт, который не успел оформиться в слова. Ты что-то увидела в этих папках — что-то, чего не увидели мы. И пока ты не можешь это объяснить, но это не значит, что его нет.

Айдана опустила взгляд на закрытую папку Садыковой — ту самую, из которой торчала жёлтая справка интерната с почти стёртой печатью.

— Вы уверены, что он поможет?

Курманов ответил не сразу. Он поднял голову к потолку, где люминесцентная лампа мерно гудела, и на секунду его лицо стало почти беззащитным — уставшим, старым, с глубокими морщинами, которые Айдана не замечала днём.