Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 10)

— Полковник, — сказала женщина, кивнув Курманову. — Я принесла сводку по звонкам Садыковой за последние трое суток.

Потом заметила Айдану, папки перед ней на столе, её форменную куртку, ещё пыльную после арыка, и слегка приподняла бровь — не с насмешкой, скорее с любопытством.

— Уже работает?

— Уже думает, — сказал Курманов.

Женщина положила бумаги на стол — ровно стопкой, без лишнего шума.

— Это Ольга Серикова, — бросил он Айдане. — Наша аналитическая поддержка. Настоящая, не бумажная. А это, — кивок в сторону оперативника, — Бекенов, опергруппа. Ты их уже видела.

— К сожалению, — сказал Бекенов с плохо скрытой иронией и сел на край соседнего стула, даже не дожидаясь приглашения. Он откинулся назад, заложив руки за голову, но Айдана заметила, что глаза его продолжали осматривать комнату — выключатель, розетку, окно, дверь.

Серикова не улыбнулась. Она быстро пролистнула верхнюю папку — ту, что с Гульмирой Садыковой, — и спросила, глядя прямо на Айдану:

— Что нашли?

Вопрос был задан не начальником, не старшим по званию, а человеком, который хотел проверить, не зря ли её привели в эту комнату.

Айдана посмотрела на Курманова. Тот ничего не сказал, только чуть качнул головой — мол, отвечай сама. Не за меня, не от моего имени.

Она помолчала секунду, собираясь с мыслями. Усталость давила на затылок, голова была тяжёлой, но внутри, где-то глубоко, работала та самая холодная машина — ровно, без суеты, перебирая факты.

— Косвенную связь всех трёх с системой, которая касается несовершеннолетних, — спокойно произнесла она. — Опека, детские учреждения, медицина, благотворительные фонды, архивы. Каждая так или иначе прикасалась к детям. Работала с ними, вела их документы, сама была в системе как воспитанница.

Бекенов хмыкнул — негромко, но так, что все услышали.

— Ну да. А ещё все трое — женщины, все жили в области видимости луны, и все когда-то ели хлеб. Не любая общая черта — мотив. Медсёстры в детских отделениях — их в городе сотни. Бухгалтеров в фондах — десятки. А воспитанников интернатов — тысячи.

Айдана не отвела глаза. Внутри поднималось раздражение — не на Бекенова, а на эту тяжеловесную скептику, которая так часто мешает увидеть то, что лежит прямо перед носом.

— Я не говорю, что это мотив, — сказала она ровно. — Я говорю, что это повторение. И повторение — это уже не случайность.

Серикова взяла папку Абильдиной, полистала, нашла справку о работе в детском отделении.

— Медсестра в детском отделении — это не редкость. Пол-города когда-то работало с детьми, в той или иной степени. Усенова в фонде сидела на бухгалтерии, а не на усыновлениях и не на комиссиях. Она видела цифры, а не лица. Садыкова вообще может быть случайным ответвлением — биографическая справка из интерната, это да, но не доказательство. Для серии этого мало.

— Для серии всегда мало, пока не становится поздно, — сказал Курманов. Он не повысил голоса, но в комнате стало тише, будто кто-то прибавил звукоизоляцию.

Бекенов пожал плечами.

— Или мы просто очень хотим увидеть рисунок там, где его нет. Свежий глаз — это хорошо. Но свежий глаз иногда принимает белый шум за сигнал.

Айдана почувствовала, как раздражение перерастает в другое — глухое, почти физическое сопротивление. Но она не дала ему выйти в голос. Взяла себя в руки — так, как учили на тренингах по стрессоустойчивости, — и ответила спокойно, почти лениво:

— Тогда зачем пуговица? Зачем срезанные пряди волос? Зачем одинаковая выкладка тела — руки вдоль, голова набок, никакого хаоса? Зачем отсутствие личных вещей — телефонов, сумок, документов, которых не нашли ни на одной из трёх? Это ведь тоже не рисунок, а набор совпадений? Или всё-таки кто-то повторяет одни и те же жесты?

Бекенов посмотрел на неё внимательнее. Скепсис в его глазах не исчез, но стал другим — более осторожным, прицельным. Как у человека, который понял, что перед ним не просто "стажёрка из академии", а кто-то, кто может задавать неудобные вопросы.

— Я не говорю, что серии нет, — сказал он, наконец, медленно, подбирая слова. — Но твоя связка пока рыхлая. Ты соединяешь их по профессиям, но не по фактам. Фактов пока нет.

— Потому что мы смотрим только на их последние места работы и последние годы жизни, — сказала Айдана. — А нужно смотреть глубже. Не кем они были перед смертью, а к чему прикасались раньше. Где работали десять, пятнадцать, двадцать лет назад — задолго до того, как у них появились привычные адреса и знакомые соседи. Через какие учреждения проходили. С кем пересекались по старым документам. Через какие фонды, больницы, интернаты, комиссии, переводы. Если они и знали друг друга — не вчера и не по переписке в мессенджерах. Их общее — в прошлом.

Она замолчала, потому что поняла, что говорит слишком быстро, слишком горячо. Взяла паузу, сделала глоток воды из стакана, который кто-то оставил на столе — холодной, с привкусом хлора.

Серикова медленно закрыла папку, которую держала в руках, и положила её на стол. Её пальцы — длинные, без колец — постучали по обложке.

— Допустим, — сказала она ровным, ничего не выражающим тоном. — Допустим, мы копаем глубже. Что именно ты там рассчитываешь увидеть?

Айдана перевела взгляд с одного лица на другое. Курманов — спокойный, выжидающий. Серикова — нейтральная, но с лёгким прищуром. Бекенов — уже не насмешливый, а скорее настороженный.

Ей не хотелось говорить это вслух. Потому что слово ещё не было доказано. Оно было гипотезой, внутренним ощущением, которое невозможно положить на стол. Но оно уже существовало внутри неё — плотное, тяжёлое, как камень в желудке.

— Не хаос, — сказала она, глядя прямо на Бекенова. — Список.

В кабинете на несколько секунд стало тихо.

Даже принтер в коридоре перестал печатать, будто тоже прислушивался. В тишине было слышно, как гудит лампа дневного света — ровно, с едва уловимым повышением тона, как перед тем, как перегореть.

Бекенов не сразу нашёлся, что ответить. Он открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул.

Серикова первой нарушила паузу. Её голос был спокойным, но в нём появилась новая нота — не испуг, нет, скорее уважение к смелости предположения.

— Список чего?

Айдана посмотрела на доску, где Курманов потом напишет фамилии. Там пока было пусто, но она уже видела их — три имени, три даты, три судьбы.

— Пока не знаю, — призналась она честно. — Но если это список, то каждая жертва — не отдельная история, не случайная встреча, не бытовой конфликт. Тогда убийца не выбирает наугад, не ищет по возрасту или внешности. Он идёт по порядку. По тому самому списку, который для него священен.

Бекенов откинулся назад, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Или она, — сказал он.

Айдана повернула голову. Слово "она" влетело в комнату, как пуля — неожиданно, остро.

— Что?

— Или она, — повторил Бекенов. Теперь в его голосе не было ни скепсиса, ни иронии — только грубая, мужская осторожность. — Мы пока не знаем пол преступника. С такими чистыми сценами все почему-то сразу воображают мужчину. Сильного, хладнокровного, с руками, которые привыкли к насилию. А я бы не торопился. Аккуратность, ритуальность, срезанные пряди, пуговицы — это не обязательно мужской почерк. Женщина тоже может убивать чисто. И даже чище.

Курманов поднял на него глаза. Только на секунду — взгляд острый, как лезвие.

— Пол оставь экспертизе и фактам, — сказал он. — Сейчас важнее другое. Мы не знаем ни пола, ни мотива, ни последовательности. Значит, будем искать.

Он встал из-за стола, подошёл к доске у стены — старой, магнитно-маркерной, с разводами от плохо стёртых записей. Взял чёрный маркер, покачал его в руке, проверяя, пишет ли, и начал быстро выводить.

Абильдина. Усенова. Садыкова.

Под каждой — даты обнаружения тел: 14 ноября, 19 февраля, сегодня, 24 апреля. Под датами — короткие пометки: "посадка", "канал", "арык".

Потом повернулся к ним — ко всем троим сразу, хотя смотрел на Айдану чуть дольше.

— С этого момента работаем так, — сказал он, и голос его стал жёстче, официальнее. — Серикова поднимает все старые связи по опеке, интернатам, медучреждениям для несовершеннолетних, благотворительным фондам и сопутствующим архивам. Копайте за последние двадцать лет минимум. Не жалейте времени. Бекенов — семьи, соседи, скрытые долги, бывшие коллеги, любые конфликты, особенно из старых периодов. Ищите людей, которые могли быть общими для всех трёх — не в последние годы, а в глубине.

Он сделал паузу, перевёл дыхание.

— Сарсен

Айдана выпрямилась на своём шатком стуле.

— Сарсен продолжает читать всё с начала. Не сводки — полные папки. Ищет то, на что у нас уже замылился глаз. Вы, — он обвёл рукой всех, — работаете в этой комнате три года, пять, десять лет. Вы привыкли к определённым формулировкам, к определённым типажам. А она ещё нет. Поэтому её паранойя — это ваш шанс.

Бекенов скосил взгляд на Айдану, но спорить не стал. Только на губах у него шевельнулось что-то похожее на усмешку — но не злую, скорее признательную.

Серикова спросила, и в её голосе слышалось уже не сомнение, а профессиональное любопытство:

— Если это действительно список, то что мы ищем? Общую организацию? Одного человека, который вёл этот список? Старое дело, которое объединяло всех троих?

Курманов посмотрел на фамилии на доске. Свет лампы падал на них ровно, без теней, и они казались не именами, а протокольными номерами.