Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 9)

— Первый труп — Жанар Абильдина, пятьдесят один год. Нашли в посадке за Капчагаем, в ноябре прошлого года. Второй — Ляззат Усенова, тридцать восемь. Канал у Талгара, февраль этого года. Третья, сегодняшняя, — он сделал паузу, чтобы посмотреть на Айдану, — предварительно Гульмира Садыкова, сорок четыре. Подтверждение по отпечаткам пришло двадцать минут назад, пока мы ехали.

— Все местные? — спросила Айдана, хотя уже знала ответ.

— Алматы и область. Но жили в разных районах: одна — в Ауэзовском, вторая — в Бостандыкском, третья — вообще в пригороде, в сторону Каскелена. Разный круг общения, разный образ жизни, разные привычки. На первый взгляд — случайные точки на карте, которые соединяет только смерть.

— На первый взгляд, — повторила Айдана. В её голосе не было вопроса — только осторожное согласие с тем, что Курманов уже знал: первый взгляд здесь ничего не решает.

— На первый взгляд, — подтвердил он.

Айдана открыла первую папку.

Фотография на анкете была сделана, судя по всему, лет пять назад, а может, и больше — в те годы, когда женщины ещё не боялись паспортных фото и специально не улыбались. Лицо: коротко подстриженные тёмные волосы, упрямый, плотно сжатый рот, глубоко посаженные глаза с той усталостью, которая бывает не от бессонницы, а от долгой жизни, когда каждый день требует отвечать за слишком многое и ты давно перестала ждать благодарности. Жанар Абильдина, пятьдесят один год, разведена, двое взрослых детей — сын и дочь, оба живут в России, приезжают редко. Последнее место работы — районная поликлиника 17 на окраине Алматы. Должность: медицинская сестра.

Айдана перелистнула страницу. Характеристика с места работы — полторы страницы убористого текста, написанного, видимо, заведующей отделением, женщиной грамотной, но не привыкшей тратить слова на воздух. «Исполнительна. Дисциплинирована. Конфликтов с коллегами и пациентами не имела. Проявляла инициативу в рамках должностных обязанностей. Неоднократно поощрялась благодарственными письмами». Сухо, вежливо, без единой живой черты. Дальше следовала трудовая книжка в копиях: с 2004 по 2011 год — работа в детском отделении той же поликлиники. Потом перевод во взрослое отделение по собственному желанию, как указано в приказе. Потом сокращение в 2016-м — оптимизация штата. Потом частные подработки — уход за лежачими больными, сиделка, ночные дежурства. Потом снова поликлиника, но уже на полставки.

Айдана провела пальцем по строчке «2004–2011, детское отделение». Восемь лет. Восемь лет ребёнок за ребёнком, болезнь за болезнью, история за историей. Какие-то из этих историй могли закончиться выздоровлением. Какие-то — нет. Какие-то могли оставить следы не в медицинских картах, а в памяти.

Она отложила первую папку и взяла вторую.

Ляззат Усенова выглядела совсем иначе. Фотография была сделана профессионально — вероятно, для удостоверения или визы. Женщина в тёмном пиджаке с аккуратными лацканами, в очках в тонкой металлической оправе, волосы собраны в низкий пучок. Лицо — строгое, собранное, почти суровое, из тех, что умеют не повышать голос и при этом заставляют людей бояться бухгалтерских ошибок сильнее, чем уголовной статьи. Незамужем. Детей нет. Последние годы — бухгалтер в частных структурах, три разных фирмы, одна за другой, с перерывами в несколько месяцев. До этого — сотрудник благотворительного фонда «Жана Омир».

Айдана замерла на этом названии на секунду дольше, чем нужно.

Ещё не факт. Ещё просто название. Таких фондов в Алматы десятки, если не сотни. Детские дома, интернаты, помощь сиротам — это благородная тема, на которой многие делают карьеры и состояния. Но внутри, где-то под рёбрами, что-то ёкнуло.

Она перевернула лист.

Фонд «Жана Омир» — «Новая жизнь». Учреждён в 2003 году. Занимался программами помощи детям, оставшимся без попечения родителей, поддержкой интернатов и детских домов, медицинскими инициативами и социальным сопровождением несовершеннолетних. По бумагам всё выглядело образцово — даже слишком. Айдана пробежала глазами отчёты: прозрачное финансирование, регулярные аудиты, публичные отчёты на сайте (который, впрочем, не обновлялся с 2019 года). Но такие документы любили составлять люди, которые знали, как должен выглядеть правильный след. След, за которым ничего нет.

Третья папка лежала ближе всех, как будто ждала именно её.

Гульмира Садыкова. Сорок четыре года. Не замужем. Детей нет. Фотография — старая, ещё чёрно-белая, вероятно, из личного дела: женщина с гладко зачёсанными волосами, без макияжа, с широкими тёмными глазами, в которых застыла настороженность — не испуг, а скорее привычка проверять каждого, кто входит в комнату. Работала в архивном отделе частной клиники «Ак-Жайык» последние пять лет. До этого — в городском центре документооборота. Ещё раньше — долгое белое пятно в биографии, прикрытое скудными справками и сменой места жительства: переезд из Шымкента в Алматы, почти без объяснений, без рекомендаций, без социальных связей.

Айдана пролистнула несколько страниц — медицинские выписки, копии договоров аренды, справки о доходах — и остановилась на приложении, которое кто-то, видимо, подшил наспех и без уверенности, что это вообще имеет значение. Листок был пожелтевший, машинописный, с печатью, которая уже почти стёрлась до гладкого круга.

Справка из старого архива органов опеки.

В подростковом возрасте Гульмира несколько лет числилась воспитанницей интерната в Шымкентской области. Точные даты: с четырнадцати до шестнадцати лет. Потом была «переведена». Куда именно — в копии не указывалось. Только короткая пометка карандашом на полях, чьим-то неровным почерком: «Регион — Алмата».

Айдана медленно опустила лист на стол и посмотрела на него, не видя.

— Что? — спросил Курманов.

Он стоял теперь ближе, положив ладонь на спинку её стула. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, спокойное, как каменная стена.

Она не сразу ответила. В голове ещё не было вывода, только странное внутреннее смещение, будто три разрозненные линии, три разные географии, три разные жизни внезапно начали тянуться к одной точке, которую никто, кроме неё, пока не видел. Сначала точки далеко друг от друга. Потом — ближе. Потом они почти касаются.

— Они все связаны с детьми, — сказала она.

Голос прозвучал глухо, но Курманов услышал.

— Это широкая формулировка, — ответил он, садясь напротив. Стул под ним не скрипнул — он вообще двигался с неестественной тишиной. — Очень широкая.

— Но точная.

Она подвинула к себе первую папку, открыла на странице с трудовой.

— Абильдина работала медсестрой в детском отделении. Восемь лет. Каждый день — дети. Больные, испуганные, беззащитные. Она была для них не просто сестрой — она была тем, кто ставил капельницы, кто раздавал лекарства, кто писал в картах температурные листы.

Пальцем коснулась второй папки.

— Усенова вела бухгалтерию фонда «Жана Омир». Фонда, который занимался детскими учреждениями и опекой. Она видела цифры. Цифры — это переводы, это контракты, это учреждения, куда уходили деньги. А значит, она видела то, что другие не замечали.

Потом — третьей.

— Садыкова сама была воспитанницей интерната. А позже работала с архивами и медицинскими документами. Сначала в госучреждении, потом в частной клинике. Она перебирала бумаги — старые, пыльные, забытые. Бумаги, которые никто никогда не просит, кроме того, кто хочет что-то скрыть.

Курманов молча слушал. Его лицо не изменилось, но глаза — эти тёмные, глубоко посаженные глаза — стали внимательнее, острее, как у хищника, который учуял запах добычи, но ещё не может определить направление.

Айдана почувствовала, как внутри появляется тот особый холодный порядок, который приходил к ней только в двух случаях: когда она находила ошибку в чужой красивой версии — и тогда мир становился прозрачнее, — и когда понимала, что цепь уже существует, просто никто ещё не собрал её до конца. Сейчас был второй случай. И он пугал больше, потому что он не зависел от неё.

— Это может быть случайностью, — произнесла она медленно, пробуя слово на вкус, проверяя, не слишком ли поспешным был прыжок. Голос прозвучал уже без прежней убеждённости — так говорят, когда хотят, чтобы их переубедили, но сами уже знают ответ.

— Именно это тебе сейчас и скажут остальные, — ответил Курманов. — Завтра утром принесут отчёты, и кто-то с большими звёздами на погонах скажет: три женщины, три разных профессии, три разные жизни. Общая черта — случайность. И закроют дело.

— Но вы не закроете.

— Я не закрываю дела, в которых есть пуговица, прядь волос и три тела, уложенных как куклы.

Словно в подтверждение его слов, дверь открылась без стука — резко, по-хозяйски, и в кабинет вошли двое.

Первого Айдана узнала сразу: тот самый оперативник с места, который ещё в арыке смотрел на неё с лёгким скепсисом и спросил, та ли она стажёрка из академии. Теперь он был без жилета, в простой тёмной рубашке с закатанными рукавами, и от этого казался не оперативником, а кем-то из соседнего отдела — может, бухгалтером, может, водителем. Только глаза оставались профессиональными: цепкие, быстро осматривающие комнату, оценивающие каждого, кто в ней находится.

Второй была женщина лет сорока в тёмном свитере-водолазке, с короткими светлыми волосами и резким, внимательным лицом без косметики. Она держала в руке планшет с несколькими листами и папку на молнии. Вошла быстро, но без суеты, как человек, который привык, что его ждут.