Татьяна Окоменюк – Иллюзия свободы (страница 4)

– Почему?

– Печальная история. Не люблю ее вспоминать.

– Дэнчик, миленький, расскажи! Умираю от любопытства, – запрыгала девушка мячиком.

– Ладно, слушай, – почесал он теперь уже левое ухо. – Учился я тогда на втором курсе. На зимней студенческой спартакиаде сбился с лыжни и попер фиг знает куда. Мороз в тот день был просто зверский. Несколько часов я блудил по лесу, но таки выбрался и, совершенно обессиленный, показался на финише. Напуганный физрук тут же усадил меня в свой «Москвичок» и отвез в травматологическое отделение горбольницы. Там я был смазан густой, крепко пахнущей мазью, перебинтован и оставлен до утра.

В полночь начались нестерпимые боли, поднялась температура. В башке гремели колокола. Уши горели огнем. Время от времени я впадал в сумеречное состояние. Иногда совсем отключался. Под утро сознание прояснилось. Чувствую – разбинтован. Открываю глаза, а вокруг меня – толпа Айболитов. Консилиум, так сказать. С грустью смотрят на мои уши, тихо переговариваются по-латыни. И тут мой слух выхватывает фразу по-русски: «Не согласен, коллега! Левое можно сохранить».

«Неееет!» – заорал я изо всех сил.

По распоряжению доктора, сестра попыталась ввести мне успокоительное. Я решил, что меня хотят усыпить и отвезти в операционную. Кричал, брыкался, никого к себе не подпускал. Пожилой доктор с козлиной бородкой стал объяснять мне, что такие операции проводятся только с письменного согласия больного или его родственников, если он сам находится «в отключке».

«Ага, – думаю, – нашел дурачка. Зубы мне сейчас заговорит, потом локаторы скальпелем отпилит и псам больничным скормит – вон их сколько по двору шатается».

У Насти от смеха на глазах выступили слезы.

– Нет, ты только прикинь, – взывал Денис к ее сочувствию, – в восемнадцать лет без ушей остаться!!!

– И что было дальше? – захлебывалась девушка в хохоте.

– Дальше? Мне вновь наложили повязки, и я перестал слышать. А утром следующего дня состоялся повторный консилиум. Доктора удивленно переглядывались, цокали языками. По их реакции я понял: кризис миновал. Наступил период интенсивной терапии: облучение, прогрев, уколы, мази. Первую неделю страшно болела шея. Уши были такими тяжелыми, что тянули голову вниз.

В итоге, я таки пошел на поправку. К концу зимних каникул из стационара был выписан, но еще долго ходил на перевязки и процедуры. Когда окончательно сняли бинты, уши мои оказались тонкими, как папирус. Они просвечивали насквозь и долго оставались гиперчувствительными к холоду. Даже в августе без шапки я не мог выйти на свежий воздух.

В общем, беда пронеслась мимо, и жизнь снова стала казаться мне прекрасной и удивительной. Но лыжи с тех пор люто ненавижу. Как услышу это слово, так сразу начинаю уши чесать. Психосоматика, как ты любишь говорить.

Подъезжая к границе Самарской области, отпускники заметили, как резко изменилась картина за окном. Не было ни пронизывающего ветра, ни слякоти – лишь тихая пороша. Мягко падал невесомый искристый снежок. Деревья выглядели совсем, как на рождественской открытке. Народ находился под впечатлением быстро промелькнувших праздников. Неуверенной походкой куда-то двигались изрядно поддатые мужички. Нестройно пели молодежные компании. Весело визжали извалявшиеся в снегу дети. Деловито трусили по своим делам разномастные дворняги в воротниках из серебристого дождика – то ли сами запутались в выброшенных елочных украшениях, то ли местные «эстеты» поприкалывались. На столбах болтались афиши прошедших новогодних концертов. В окнах домов красовались праздничные декорации, которые хозяевам не хотелось снимать до Старого Нового года. В закрытых ларьках все еще висели приклеенные к стеклу объявления: «Питардов нету!». Через каждые триста метров вдоль дороги стояли огромные щиты с «письмами Деду Морозу». На одном из них Анастасия успела прочесть: «Дорогой Дедушка Мороз! Не выпускай, пожалуйста, „оленей“ на дорогу! Игорь Гаврилов, 42 года, инспектор ГИБДД».

Глядя на мелькающие в заоконном пространстве праздничные атрибуты, Настя заметно скисла. Уже пять лет она проводила «самый веселый семейный праздник» в полном одиночестве. Можно было бы принять приглашение кого-то из знакомых, но ее голову не покидала мысль: «Вдруг Смирнову удастся смыться к ней от семьи хотя бы на часик?». Но вместо Дениса всегда приходил посыльный в костюме Деда Мороза с изготовленным по индивидуальному заказу тортом, фруктами, шампанским и роскошным букетом из орхидей. Он произносил банальности о новом счастье, которое обязательно привалит ей в будущем году, и удалялся к следующему клиенту. Настя же чокалась со своим отражением в зеркале и плакала от бессилия что-либо изменить.

4

В нынешнем году девушка поступила иначе. Плюнула на все и отправилась к Альке. Все лучше, чем, умываясь слезами, прислушиваться к шагам на лестничной клетке.

– Правильно! – обняла ее на пороге расфуфыренная подруга. – Как встретишь Новый год, так его и проведешь. Я, как видишь, держу марку, – кивнула она на свое новое платье и умопомрачительные лодочки на вычурном пятнадцатисантиметровом каблуке.

Настя уныло втекла в гостиную, пахнущую хвоей и мандаринами. Впечатляющий размерами овальный стол был покрыт белой бельгийской скатертью, которую хозяйка называла самобранкой. В том смысле, что сама берет и сервирует, без помощи кого-либо из домашних.

Сегодняшний стол был явно рассчитан «на полк гренадеров»: форшмак, печеночный паштет, оливье, холодец, говяжий язык, салат из рукколы с креветками, селедка под шубой, бутерброды с икрой… Из кухни умопомрачительно пахло жареной уткой. Через выходящее на балкон окно была видна пирамида белоснежного трехэтажного торта, густо усеянного веснушками мака.

– Где твоя детвора? – поинтересовалась скривилась Настя.

– Час назад зять звякнул, что заявятся только завтра, на доедалки, – покосилась Алька на гору снеди. – Их неожиданно «в крутую компаху» пригласили. Так что, будем с тобой сегодня хомячить «за себя и за того парня».

«Тем парнем» она называла супруга, работавшего врачом на научно-исследовательском судне, которое бороздило далекие океанские просторы. Большую часть жизни Игорь проводил в экспедиционных рейсах, чем, по мнению Альбины, укреплял семейные узы. «У меня – самый завидный муж, – смеялась она. – Хлопот не доставляет, претензий не предъявляет, траты не контролирует. Одно слово – капитан дальнего плавания. Тебе бы такого».

Алька не раз пыталась переключить внимание подруги с Дениса на другие «объекты» – безрезультатно. Вот и сейчас, едва та села за стол и ковырнула ножом ломтик говяжьего языка, она тут же вскочила на своего любимого конька.

– Нась, у Игорени на судне имеется холостой старпом. Ин-те-рес-ный такой мужчинка тридцати пяти годков: рослый, голубоглазый, белозубый. Семьей, между прочим, бредит, ребенка хочет. Это тебе не папик бесперспективный…

Девушка вскочила из-за стола, метнулась к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Разговор на эту тему был ей крайне неприятен. По телевизору шел фильм «Ирония судьбы. Продолжение». На экране мелькали лица постаревших Жени Лукашина и Нади Шевелевой. Мелькали, не вызывая никаких эмоций.

– И зачем они снимают эти римейки? – пожала плечами Альбина. – Ведь «гэ» же полное. Я готова до пенсии смотреть старые добрые оригиналы, лишь бы не засоряли эфирное время подобной мурой.

На улице что-то грохнуло, потом еще раз и еще.

– Ой, люди уже стреляют, а мы с тобой еще ни в одном глазу! – вскочила на ноги Алька. – Срочно налить!! И немедленно выпить!!!

В потолок взлетела пробка игристого.

После горячительного настроение поднялось на несколько градусов. Назвать его радостным было трудно, но ощущение собственной непотребности как-то смазалось. Видать, и впрямь «питие определяет сознание».

– А я на днях в массажном салоне тещу Смирновскую лицезрела, – хрустнула Альбина сырным гренком. – Ох, и прибабахнутая…

– С чего ты это взяла? – оживилась Настя. Любая информация о семье Дениса вызывала у нее неподдельный интерес.

– Ее прихода там ждут больше, чем приезда шапито, – хихикнула та. – Бабке в обед – сто лет, а на ней – леопардовые леггинсы, вязаные тинейджерские сапоги и пуховая кофточка с тигриным принтом. Тени на веках – серебристые, губы – перламутрово-сиреневые с ярким бурым контуром. Круглые поросячьи глазки обведены улетающими за уши жирными стрелками, бровки выщипаны в ноль. Стрижка, Нась, ассиметричная – слева выхвачено куда больше, чем справа. Челочка – тоже по косой. Короче, путана на пенсии.

– М-да… – вздохнула захмелевшая Настя. – Такие деньжищи заколачивает, а на стилисте экономит. Да если б у меня была сеть кофеен и гастрономов, я бы… Я б к ее возрасту уже сто пластик сделала… Если есть бабки, почему не привести в порядок хотя бы дочку? Одеть ее по-человечески, в салон красоты отправить, в фитнес-студию… Да и Викуся у них на чучело похожа, даром, что опустошает отцовский кошелек, как пиранья. Да ты ее сама видела…

Младшая Смирнова, действительно, чудила по полной: проколола тощий загривок, вставив в него золотой болт с драгоценными каменьями на концах. В пупке у нее сверкал череп из драгметалла, в зубах – скайсы, издалека смахивающие на запущенный кариес. На голове у девочки был микс из разноцветных прядей. Несмотря на шкафы, забитые дорогой одеждой и обувью, Вика круглый год щеголяла в «прикиде бомжа», изобилующем модными дырами и струпьями. Словом, трэш в самом жутком своем проявлении.