Татьяна Окоменюк – Дела семейные. Рассказы (страница 8)
А через полгода умер Алексей, прямо на своем рабочем месте. Скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности. Гены пальцем не раздавишь. Слабую сердечную деятельность матери унаследовали все ее дети.
Три дня от Петра Карловича скрывали эту страшную новость – слишком слаб он был и уже практически не ходил. В день похорон Катя с Маринкой накололи его успокоительными и под руки повели в Дом печали.
На поминках дед разговаривал сам с собой, пробовал петь. Глаза его были сухими. Голова мелко тряслась. «Это я во всем виноват, – шептал он. – Зачем взял с собой Васятку? Остался б он дома, был бы жив. А забрал бы в Германию Олега, и с ним бы ничего не случилось. Что я теперь Ане скажу? Как объясню, что всех детей наших растерял, ни одного не уберег? Нет мне прощения».
С тех пор Петр Карлович окончательно сдал: стал заговариваться, часто плакал. Потерял интерес к жизни. Из дому практически не выходил – лежал на кровати и читал «Библию».
Марина вскоре вышла замуж за серба из Берлина и перебралась с детьми в столицу. Через год устроила свою личную жизнь и Катя, переехав в дом, который уже три года убирала. Ее работодатель, вдовый пятидесятилетний аптекарь, решил, что для бюджета обоих полезнее будет, если они съедутся.
Людка ждет не дождется смерти деда Эрнста, переписавшего на нее все свое имущество, и подыскивает по интернету нового мужа.
Петр Карлович же доживает свой век в доме престарелых. Он совсем не поднимается с постели и все разговаривает со своей Аннушкой и покойными сыновьями.
Дела семейные
Серега Говоров пил горькую. И хороший ведь парень: добрый, неглупый, работящий. Когда трезвый. А трезвым в последние годы он бывал нечасто. С тех пор, как выставила его из дому третья по счету супруга, Серега жил у матери, Евдокии Петровны. «Святая женщина» – говорили о ней соседи. «Беспринципная терп
И в самом деле, не каждый бы выдержал Серегины выходки: то машину соседскую разобьет, то в очередной раз вылетит с работы, то драку на пустом месте устроит, то покроет матом работников правопорядка. Петровне же приходилось оплачивать счета, долги и штрафы своего сорокалетнего дитятка и утешать его после очередного залета. Женщина уже свыклась с этим кошмаром и воспринимала его как неизбежность.
Алкоголь действует на людей по-разному. Одни накушаются и идут баиньки. Другие находятся в алкогольной прострации – тело на месте, а сознание уже активно бороздит просторы Вселенной. Эти сидят тихо, как чучелко, глазками хлопают, никого не трогают. Серега же относился к третьим, кого водка делает неуправляемыми.
Как только градус ударял ему в голову, он тут же начинал проводить социологический опрос, выясняя количество уважающих его людей. Все, кто уважения не выказал, получали порцию угроз и отборного мата. Заканчивалось все дракой, пострадавшей стороной в которой, как правило, являлся Серега. Домой он возвращался на автопилоте, с «белкой» на плече и фонарем под глазом. Евдокия Петровна оказывала сыну первую помощь, укладывала его в постель и до рассвета молилась у иконы святого чудотворца Иоанна Кронштадского, просила, чтобы тот избавил Сергея от пагубной привычки.
Сама она уже все перепробовала: не раз его кодировала, подшивала, в наркологическую больницу укладывала, занятия с психологом оплачивала, делала ему укол с провокацией на два года, заставляла его посещать группу самопомощи анонимных алкоголиков, по знахарям таскала, в Серпухов возила, чтобы приложить к иконе Божией Матери «Неопиваемая чаша». А еще регулярно отгоняла от него дружков-собутыльников, но тут всегда получалось, как у Высоцкого:
Чем закончился поединок Евдокии Петровны с Зеленым Змием догадаться нетрудно: «в первом раунде победило пьянство, завтра соперники встречаются вновь». Она, конечно, могла выгнать Серегу из дому, но понимала, что без нее он окончательно деградирует, превратившись в бомжа. Могла посадить его за решетку – сосед-правоохранитель не раз предлагал ей эту услугу, – но женщина с негодованием отвергала подобную помощь:
– Это – дела семейные. Сами разберемся.
– Сами так сами, – хмыкнул тот. – Гляди, Петровна, чтобы поздно не было – гены пальцем не раздавишь.
Женщина понимала: сосед прав. Она сама выбрала сыну порочную наследственность, выйдя замуж за алкаша, выпившего у нее не одну канистру крови. Он и буянил, и бил их с Серегой, и мочился по ночам в постель, и вещи из дому пропивал, и зарплату в карты проигрывал. Одним словом, выжигал вокруг себя все живое. В довершение своей биографии, сел за руль совхозного грузовика и влетел на нем под скорый поезд на переезде. А Серега подхватил «боевое знамя», выпавшее из рук папаши-пропойцы.
«Ничего удивительного! – объяснял Евдокии Петровне главврач наркологической клиники. – Угроза стать зависимым для сына алкоголика в пять раз выше, чем для всех остальных людей».
«Ну, и как я могу винить Серегу, если в его проблеме виновата не меньше, чем он сам? – рассуждала женщина. – Видно, оба они мне посланы сверху за какие-то грехи, которые я еще не отработала. Надо терпеть».
Терпела Петровна ровно столько, сколько позволяло ее здоровье. В очередной раз, устроив сына в областную нарколечебницу, она вернулась домой, прочитала дежурную в их семье молитву «Да воскреснет Бог!», выпила успокоительные капли и пошла в огород полоть лебеду.
Через неделю женщина напекла пирогов с вишнями и поехала проведывать сына. Тот выглядел неплохо. Хвастался, что до конца прочитал умную книгу «Преступление и наказание», взятую у соседа по палате. Что контингент в их отделении интересный: артисты, музыканты, журналисты и даже один известный писатель. Что по вечерам они устраивают дискуссии на тему: «Как обустроить Россию?», и он, Серега, в них полноправно участвует, представляя «голос народа».
Евдокия Петровна мысленно перекрестилась: «Слава богу! Можно перевести дух и съездить на пару дней в гости к сестре».
У сестры женщина долго не задержалась. Та постоянно обзывала Серегу гидролизной пьянью и присосавшейся к матери пиявкой, обмывала ему все косточки, обвиняя Евдокию в непоследовательности, мягкотелости и всепрощении. У нее самой и муж, и сыновья ходили по одной половице и дышали в одну ноздрю – никто из них не пил, не курил, не бездельничал. Все хорошо зарабатывали, помогали матери, воспитывали собственных детей.
А у Евдокии Петровны внуков не было. Ни одна из трех ее невесток так и не родила. То ли не смогли, то ли не захотели… Скорее, последнее, поскольку в повторных браках дети у них появились. «Может, это и правильно, – с грустью размышляла пенсионерка. – Родить от алкаша могла только такая дура, как я».
Устав слушать советы сестры о том, как «грамотно избавиться от сына-паразита», Евдокия Петровна собрала вещи и со словами: «дела семейные – сами разберемся» поковыляла к автобусной остановке.
Вернувшись восвояси, женщина потеряла дар речи. В доме был полный бардак: накурено, хоть топор вешай. Во всех тарелках и кружках – огрызки и окурки. Вонь страшная – как на конюшне. За обеденным столом восседал Серега вместе с какой-то, помойного вида, теткой и увлеченно дегустировал прозрачную жидкость из литровой пластиковой бутылки. Рядом, на разделочной доске, лежала закуска: хвост копченого леща, банка кабачковой икры и две бело-розовых зефирины.
– Чистый? – обратился Серёга к собутыльнице.
– Грязного не держим, – прокартавила та в ответ. – Девяносто шесть градусов, между прочим.
Серега налил себе и поджег пойло прямо в стакане. Потом начал пить, губами втягивая жидкость в рот и выдохом через нос сбивая пламя.
– Видишь, как я могу? Гы-гы-гы…
– Та ты вааще! – кокетливо хохотнула тетка, чокаясь граненым стаканом со стоящей на столе сахарницей. – За наше возвращение из «беличьего» питомника!
– О! Матушка пришла! – заметил наконец Сергей держащуюся за сердце Евдокию Петровну. – Это, Надь, – моя домашняя таможня, отбирающая на входе весь антидепрессант. Она не хочет понимать, что водочка очищает сосуды от жировых бляшек, улучшает пищеварение, память и сон. Прикинь, какая незадача…
– Та вааще! – срыгнула перегаром Надя. – Полный беспредел.
– Почему ты дома? – едва слышно произнесла Евдокия Петровна.
– Дык меня это… из больнички-то выперли… за распитие спиртных напитков. Типа, кантуюсь там зря: ни фига не лечусь, лекарства не принимаю, «колеса» выплевываю в унитаз…
Последних слов женщина уже не слышала. Ее лицо исказила гримаса боли, горло свело судорогой, перед глазами все поплыло. Побелевшими пальцами она вцепилась в спинку стула, но не удержалась и безжизненно стекла на пол.
– Ма, ты че? – кинулся к ней Серёга.
– Что-то давит… в груди, – прошептала она синими бескровными губами и отключилась.
Приехавшая неотложка диагностировала острый инфаркт миокарда и увезла женщину в больницу.
Утро следующего дня оказалось для Сереги погруженным во мрак. Его терзали жестокое похмелье и сильная головная боль. Во рту был вкус помойки. Заплывшие глаза не хотели открываться, тело болело так, будто по нему проехало не менее четырех танков. Но главное – его душило чувство вины перед матерью, которую своим свинством он загнал в реанимацию.