Татьяна Окоменюк – Дела семейные. Рассказы (страница 3)

Андрей искренне жалел подружку. Жизнь у нее была очень несладкой: больная мать, страдающий от белой горячки папашка, мотающий срок старший брат. Чтобы как-то свести концы с концами, она уже после восьмого класса работала на овощной базе, кормила семью, вела домашнее хозяйство, возила продуктовые передачи, матери в областную больницу и брату на зону. Роман с Ветлицким был для нее отдушиной, лучом света в темном царстве, окружавшем ее с самого рождения.

«Интересно, кто вскрыл мои письма и почему они все без штемпеля? – подумал адвокат. – Неужели бабуля у себя на почте что-то нахимичила? Похоже на то…».

Дружбу внука с Андреевой Мария Савельевна активно не одобряла.

– Зачем тебе этот чемодан без ручки? Не терпится породниться с уголовной семейкой? – сердилась она на Андрея. – Зачем твоим детям такая наследственность, а твоей деловой репутации подобная родня? Не губи свое будущее!

– Какие дети, ба? Какое будущее? – смеялся он. – Уж и в кино с барышней сходить нельзя. Вечно ты на пустом месте кипиш устраиваешь.

– На пустом, говоришь? Ну-ну. Посмотрим, чем это кино для тебя закончится.

Припомнив этот диалог, Ветлицкий нервно сглотнул – баба Маня редко ошибалась в прогнозах.

Второе письмо было совсем коротким. «Не понимаю, что происходит, – писала Женя. – Ты не хочешь со мной общаться? Или у меня неправильный адрес? А может, ты провалил экзамены и идешь в армию? Проясни ситуацию. Клянусь: навязываться не стану. Мне нужна определенность. Женька».

Судя по дате, которую девушка выставляла в начале каждого послания, третье письмо было написано через месяц после второго. Оно было скомканным, как будто его выбрасывали, но потом передумали – достали из бумажной корзины, положили в конверт и отправили.

«Здравствуй, Андрей! – писала девушка. – Я в таком ужасе, что уже не знаю, как быть дальше. Моя жизнь кубарем катится в пропасть. Отца посадили за избиение доктора, поставившего маме неправильный диагноз. Оказывается, у нее – рак. Сказали, что проживет не больше трех-четырех месяцев. Петька на зоне заразился туберкулезом. Пишет, что нуждается в усиленном питании, дорогих лекарствах и витаминах. И, если я не поддержу его, буду повинна в смерти брата. А недавно на работе я упала в обморок. Думала, от нервной и физической перегрузок. Оказалось, от… беременности. Андрюша, милый, не молчи. Напиши, что мне делать. Мне больше не к кому обратиться за советом. Я совсем одна. Очень жду твоего ответа. Евгения».

У Ветлицкого на лбу выступили росинки пота, мелко задрожали руки. Нет, его не терзало чувство вины за загубленную детскую душу. Если бы он вовремя прочел это письмо, жениться на девушке все равно не стал бы. Дал бы ей деньги на аборт и все. В конце концов, она – совершеннолетняя особа – на год старше его, Андрея, а, значит, должна просчитывать последствия своих поступков. Он за Женькой не бегал, в любви ей не объяснялся, брака не обещал, детей не просил. Какие к нему могут быть претензии?

Андрей Иванович был гедонистом. Он слишком себя любил, чтобы усложнить свою жизнь бессонными ночами, детскими болячками, ссорами с супругой, измотанной заботами о малыше. Ветлицкий не выносил шума, крика, детского плача. Грязи, мусора, пятен на обоях и луж на коврах. Запаха грудного молока и обделанных памперсов. Исписанных фломастерами стен, следов жвачки на мебели, разбитой посуды и прочих безобразий, сопутствующих жизни мелких детей. Иное дело, школьники. С этими уже можно о чем-то поговорить, поделиться опытом, в шахматы поиграть, на рыбалку сходить… Но, пока его вырастишь до сознательного возраста, сто раз неврастеником станешь. Покой, уют и комфорт всегда были основными компонентами, формирующими представление мужчины о счастье.

«Тогда почему я так нервничаю? Почему оттягиваю чтение четвертого письма?» – спрашивал он себя. И, немного подумав, понял: он боится прочесть предсмертное послание Женьки. Обстоятельства так обложили девчонку, что она могла не найти в себе сил жить дальше.

«Хорошо, что бабуля, заметив на письме знакомое имя, не позволила мне взять в руки „чемодан без ручки“, – подумал он с благодарностью. – Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если бы в тот момент рядом со мной оказалась не бдительная баба Маня, а родители… Стал бы я лучшим адвокатом в городе? Вряд ли! Был бы плохим отцом и посредственным защитником. А так… бог миловал».

«Господня милость», по мнению Ветлицкого, заключалась в том, что рабочий контракт отцу несколько раз продлевали, а потом дали вид на жительство. Так родители остались в Германии, сначала в социалистической, позже – в объединенной. Радости парня не было предела – нравоучениями предки не докучали, финансово помогали, посылки с модной одеждой и прочим дефицитом присылали регулярно. Трехкомнатная квартира оказалась в полном его распоряжении. Да и сам он несколько раз посещал «буржуазное забугорье». Желания зацепиться за Европу у него так и не возникло – лучше быть первым в селе, чем последним в городе.

Стать одним из первых в областном центре у него получилось. Вуз он закончил с красным дипломом. Благодаря родительским деньгам, устроился на работу, гарантирующую карьерный рост. Все судебные процессы он без труда выигрывал. Поменял Мазду-трехлетку на новенькую Ауди. Продав родительскую квартиру в спальном районе, купил шикарную в центре – двухуровневую, с панорамными окнами, на 160 квадратов. Чтобы больше не зависеть от адвокатской коллегии, открыл собственную практику. Обзавелся обширной клиентской базой. И только собрался идти в политику, – на тебе – привет из прошлого.

Краем спортивной куртки Ветлицкий протер очки и, водрузив их на нос, решительно открыл четвертый конверт. Кроме сложенного вчетверо тетрадного листка, там оказалось его, Андрея, детское фото с соской во рту. Почти такое же, какое он только что видел на первой страничке зеленого бархатного альбомчика. Все те же огромные глазищи, нахмуренный лобик, смешные оттопыренные ушки. На обороте фотоснимка – надпись: «Андрюшка-богатырь. Вес – 5.400. Рост – 61 см».

«Ну, и зачем бабуля воткнула мою фотку в этот конверт?» – удивился адвокат, разворачивая письмо, пролежавшее в пыльном чемодане несколько десятилетий.

«Здравствуй, Андрей! – писала Женя. – Обещала себе никогда тебя больше не тревожить, но, как видишь, не удержалась. Сочла, что не имею права скрывать от отца факт рождения сына. Да, у тебя появился сыночек – настоящий богатырь – пришлось делать кесарево сечение…».

Мужчину бросило в жар и холод одновременно. Письмо выпало из его рук, плавно приземлившись на пыльный дощатый пол.

Ветлицкий был готов к чему угодно, только не к этому. То, что у него на закате лет обнаружился наследник, о существовании которого он даже не подозревал, вызвало у адвоката противоречивые чувства – отторжение и любопытство одновременно. Он впился глазами в фотоснимок. Сомнений быть не могло: младенец – его ребенок. Мальчик был не просто похож на него, маленького, он был его клоном.

Андрей Иванович поднял с пола письмо. «…Назвала я сына Андреем, в честь тебя, – продолжил он чтение. – Отчество тоже дала твое, а вот фамилию парень носит мою. Получился Андрей Андреевич Андреев. Знаю, ты сейчас крутишь пальцем у виска и говоришь, что это – примитивизм. Что хуже только Иван Иванович Иванов. Но так уж получилось… Не давать же ему фамилию Ветлицкий, раз ты не желаешь о нем знать? Если вдруг передумаешь и захочешь увидеть Андрюшку, живем мы все там же. Одни. Мама умерла, брат тоже – не помогли ему посылки, которые я отправляла. Вот, собственно, и все. Удачи тебе! Евгения Андреева».

«Сколько же парню сейчас?» – произнес адвокат вслух. В правом нижнем углу фотографии белела надпись: «Дубровицы, 1983 год». Стало быть, тридцать семь. Не парень уже – мужик. «Небось, и внуки у меня имеются, – подумал он отстраненно, как будто не о себе, а о ком-то постороннем.

Несколько дней после «прощального костра» Ветлицкий пытался себя убедить, что с получением новой информации ничего в его жизни не изменилось. Ну, бродит где-то по земле его плоть и кровь, и что ж ему теперь – сальто сделать? Упасть в ноги незнакомому дядьке? Взять его на содержание? Предложить дружбу? А вдруг Андрей – ханыга и уголовник, как его дядя? Или алкаш запойный, как дед? Или калека-доходяга, как бабка? Гены пальцем не раздавишь.

Впрочем, если калека, он бы помог. Но тихо, анонимно, не привлекая внимания общественности. Очень серьезные люди решили создать новую политическую партию, в оргкомитет которой активно сватают Ветлицкого – у него и статус подходящий, и внешность благообразная, и биография незапятнанная, и язык хорошо подвешен. Так зачем ему слава отца, бросившего ребенка на произвол судьбы? Или того хуже – отца-юриста, у которого сын – уголовник. «Надо по-тихому пробить жильцов двадцать первого дома по улице Коминтерна», – решил он, набирая номер знакомого опера из Дубровицкого райотдела.

Через два дня мужчина уже знал, что по данному адресу живет многодетная семья Михеевых, построившая свой дом на месте пепелища, оставшегося после пожара, который полностью уничтожил деревянный дом Андреевых и унес жизни его хозяев. В огне погибли Евгения Андреева и ее отец Федор Андреев, который с момента возвращения из мест заключения почти не просыхал. Причина возгорания – непотушенная сигарета. Четырехлетнего сына Евгении Андреевой на момент пожара в доме не было – мальчик лежал в областной больнице с воспалением легких. Поскольку никаких родственников у Андрюши не оказалось, он стал воспитанником Дубровицкого детского дома.