Татьяна Окоменюк – Дела семейные. Рассказы (страница 5)
Как ни странно, средние не присоединились. Олег, правда, больше отмалчивался, зато Людка орала в два горла. Чего только Майеры от нее не наслушались: и то, что они родиной торгуют, и то, что жирный иноземный кусок им колом в горле станет, и то, что не зря Советская власть их, немцев, всегда опасалась.
– О детях думать надо. В Германии уровень жизни другой, и обувь там качественная, – возразила ей Маринка, – не то, что наши стопудовые «Скороходы», в которых твои коммунисты по жизни маршируют.
– Обувь наша вам не подходит? – взорвалась Людка. – Слава Богу, что такая есть! Вон коммунистическая армия Китая вообще босиком марширует, а корейцы рис по зернышку считают, а родину свою не предают. А качественная обувь у нас еще появится, и автомобиль будет в каждой советской семье!
– Угу, – хмыкнул Васька. – «Мы стали жить лучше», – сказало правительство. «Мы за вас рады», – ответил народ.
Людмила метнула в его сторону уничижительный взгляд:
– Ну-ну, посмотрим… Будешь там сортиры за фашистами чистить, а не торгашами руководить. Вспомнишь еще народную мудрость: «Где родился, там и пригодился!».
Лешка с Катей, молча, собирали нужные документы и в словесных перепалках участия не принимали. На вопрос Олега,
Дед метался. Его сердце разрывалось на части. Уезжать без среднего очень не хотелось, но на него асфальтовым катком давили старший и младший.
Васька с Маринкой продолжали уламывать Людмилу. Та не сдавалась. Смотрела на них свысока и цитировала Есенина:
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
дайте родину мою!
Даже если б «фашисты» Майеры стали жечь ее каленым железом, Людка выдержала бы любые пытки, но родину не предала.
Воскресные посиделки под яблонями прекратились после того, как Людмила назвала родичей бандой отщепенцев, готовой бежать в Германию и лизать задницы тамошних буржуев. Олег, как водится, молчал, сопя в две дырки. Тут-то Петр Карлович определился окончательно:
– Все, детки, уезжаем к нашим «фашистам». С коммунистами нам явно не по пути. Мало того, что страну разворовали, так еще и народ зазомбировали. Дальше будет только хуже.
Людка кипела, как разогретый самовар:
– А чему плохому учат нас коммунисты? Место старшим в транспорте уступать? Помогать бедным? За мир бороться? Дружно жить в интернациональной семье народов?
Дед только хмыкнул и ушел курить на завалинку. Коммунистов он не любил. Да и за что ему было их любить? За детство и юность свои загубленные? За отца без вести сгинувшего? За страдания матери, потерявшей здоровье в трудармии?
Молодняк, конечно, этого времени не помнит. И слава богу! А Петру Майеру память пока не отшибло. Хоть и было ему в сорок первом, всего шесть лет, а цепкая детская память навсегда запечатлела седьмое сентября, день, когда жителей поволжского немецкого села Виземиллендер, всех, от мала до велика, выселяли в никуда. Дали сутки на сборы и – прочь от нажитого, из уютно обустроенного дома с садом и огородом – в Сибирь с двумя узлами в руках.
Визжали в клети некормленые свиньи, возбужденно кудахтали куры. Село стонало и выло. В теплом сентябрьском воздухе висели проклятья. Впряженные в повозки клячи везли на станцию нехитрый скарб переселенцев, понуро тянувшихся следом.
Погрузили всех в вагоны-скотовозы, человек на сорок-шестьдесят, и – прощай Волга, здравствуй Енисей! До последнего, правда, нужно было еще добраться, не отдав богу душу в давке и духоте. Доехали, разумеется, не все. Мертвых оставляли на перегонах.
Петька, всю дорогу цепко державшийся за мамкин подол, ни разу не заплакал, не заныл, не пожаловался. Сидел, нахохлившись, как воробышек, и терпеливо ждал конца поездки. И вот их новое место жительства – Красноярский край с его необъятными просторами.
По деревням их развозили на быках. Попали они с матерью в Безъязыково. Название села вполне соответствовало уровню его гостеприимности. Не хотели местные жители с «немчурой» общаться. Совсем. У всей деревни отцы, мужья, сыновья и братья были на фронте. А тут еще собственную жилплощадь дели черти с кем.
В каждом доме ютилось по несколько семей, отгороженных друг от друга занавесками. Так и жили, приспосабливаясь к суровому климату и повседневному тяжелому труду.
Петькиной матери пришлось работать кузнецом. Что делать, мужиков в деревне не было совсем. Сам он всегда был рядом с родительницей: железки к наковальне подтаскивал, поддерживал огонь в горне, относил на склад «поковки». Постоянно хотелось есть. Растущий организм требовал подкормки. Как все мальчишки его возраста, «гонял хорька» по чужим грядкам, за что неоднократно был бит хозяевами огородов.
Ходили «немчурята» и в лес за щавелем, рвали его и ели. Весной собирали оставшуюся под снегом картошку. Часто выручали грибы и ягоды. Бывало, наберет Петька в лесу десятилитровое ведро земляники, а унести нет сил. Плачет, но тащит волоком. А там уже и мама за околицей встречает.
Зимой же приходилось совсем туго. Работая в колхозе, мать зарабатывала «палочки», за которые в конце года ей перепадало немного продуктов: двести грамм зерна за трудодень, малость молока, чуть-чуть овсяных отрубей для киселя. О мясе только мечтали. И однажды эта мечта сбылась. Никогда Петька не забудет «праздника чревоугодия», когда он чуть не помер, объевшись горелой кониной.
В тот день сгорела животноводческая ферма вместе со всеми ее обитателями: лошадьми, коровами, телятами. Среди пепла и головешек повсюду валялись трупы обгоревшего скота. Оголодавший народ ночью растащил «жаркое» по домам. Петька, имевший все признаки дистрофии и рахита, с жадностью набросился на принесенное с пожарища мясо. Отравление организма было настолько сильным, что его с трудом откачали. С тех пор он мяса в рот не берет.
Но настоящие испытания были еще впереди. Беда пришла, когда мать забрали в трудармию. Петр помнит, как голосили женщины на площади райцентра, откуда отправляли трудармеек в тайгу. Многие чувствовали, что прощаются с родными навсегда. Чьи-то крепкие руки оторвали Петьку от матери, и вскоре ее поглотила серая воющая колонна. Старушка-соседка изо всех сил прижимала его бритую голову к своему животу, чтобы он не видел этого ужаса.
Так и жил малец с чужой бабулей, каждый день бегая на околицу встречать маму, которой все не было и не было.
А возраст таки брал свое. Хотелось веселиться и озоровать. Набив желудок чем попало, Петька мчался на улицу играть с мальчишками в чижика, в прятки, в городки. Быстро освоил сибирскую лапту. Зимой гонял на лыжах и санках. Были у него и самодельные коньки из скрученных проволокой реечек, прикрепленных к тяжеленным, на вырост, башмакам.
Через год в деревне появилась мать, сбежавшая с лесозаготовок. По тайге, в лютый мороз, по колено в снегу, шла она «домой», обходя стороной села и большие дороги. По пути, набредя на ток, набила пазуху и карманы телогрейки пшеницей, которой и питалась всю дорогу.
За побег Марии Майер светил Магадан, и она, забрав сына, затаилась в одной глухой деревушке. Пересидев контрольный срок, переехала в другую. Работала, как проклятая, потом вышла замуж за безногого вдовца с шестью детьми, «прикрывшись» русской фамилией мужа. Петька же так и остался Майером, продолжая носить клеймо «фашистенка». С малолетства ему пришлось много трудиться, ведь работа в деревне никогда не кончается: был он подручным на сеялке, подсобником у плугаря, пастушонком, водовозом, грабельщиком, вершельщиком… А сколько унижений пришлось вынести, сколько слез проглотить: то бригадир, потехи ради, хлестнет «немчуренка» бичом по спине, то отчим безногий в подпитии фашистским отродьем назовет, то сводные братья поколотят…
Поучиться в школе Петьке удалось совсем немного. Впервые за парту сел он девятилетним переростком. Получил трехлетнее образование. На этом обучение и закончилось. Страна нуждалась в рабочих руках. Однажды, шепотом он спросил мать:
– За что они все нас так ненавидят?
Та испуганно прижала палец к его губам:
– Подрастешь, сам поймешь. Это все война проклятая. Потерпи, родной. Все будет хорошо. Мы еще вернемся обратно.
Она рассказывала ему о довоенной жизни, о немецких обычаях и праздниках, об отце, пропавшем без вести, о красавице Волге. И Петька стал грезить возвращением на родину. А еще он мечтал стать механиком, ведь к двенадцати годам уже успел переработать на всей имеющейся в колхозе технике. Когда набирали молодежь на курсы механизаторов, подал заявление. Но где там! Немцу к толковой профессии путь заказан. Вот тогда-то в первый раз шестнадцатилетний парень заплакал, по-детски, навзрыд:
– Все пропало! Это же – моя мечта!
Директор совхоза почесал пятерней затылок и, крякнув, махнул рукой:
– Где наша не пропадала! Давай заявление. Вдруг пронесет.
Пронесло. Петьку зачислили в школу механизаторов и разрешили уехать в город за двести километров. Через полгода механизатор широкого профиля Петр Майер вернулся домой с отличным аттестатом.
Дальше стало легче. В пятьдесят шестом злой рок, преследовавший русских немцев, ослабил свою мертвую хватку. На каждом шагу только и слышно было: «Реабилитация!». Грехи, навязанные немцам наконец были «отпущены». Они ликовали: «Свобода!».