Татьяна Николаева – Скала и ручей (страница 12)

Уже не впервые, в который раз с часа их знакомства она думала о нем. Как он может так легко жить без чувств, не знать, как это — всем сердцем любить и жаждать в ответ такой же безумной, безрассудной любви от целого мира? Разве можно вот так сидеть у костра и не замечать уютного потрескивания поленьев и рассыпающихся в темном небе золотистых искр, слышать ночную тишину, густую и вязкую, наполненную звуками и шорохами, плеском реки, шелестом крыльев и ветра по палатке? Жизнь без чувств напоминала картину без красок. Контур есть, смысл вроде тоже присутствует, а вот внутри — строгая, грустная пустота.

Но Ринат не выглядел ни унылым, ни строгим. Даже напротив: он чуть заметно улыбался, легко и быстро помирившись со вспыльчивым Федором, щурился от жаркой близости огня, небрежно перешучивался с Ромой. И, изредка ловя его увлеченный и в то же время несколько задумчивый взгляд, девушка и сама улыбалась, и было ей после дневных купаний холодно — а стало жарко. Впервые после того, как ей пришлось рассказать об исчезновении сестры, она вновь чувствовала живой саму себя.

Костер догорал и уже не давал так много тепла. Федор ушел спать, сочтя день весьма непростым, Рома собрался окунуться перед сном, сказав, что после болезни для него именно чистая речная вода — лучшее лекарство, а Ринат молча подбросил в огонь пару небольших поленьев. Закутавшись в большую не по размеру штормовку, Элина тихо подошла и села рядом.

— Тут теплее? — усмехнулся охотник. Девушка ничего не ответила, только замерла, глядя, как беснуются искры, выплясывая джигу на углях. Рукава штормовки горько и терпко пропахли дымом.

— Можно я здесь… с тобой, — прошептала она и придвинулась ближе. То ли таинственная, завораживающая пляска огня так вскружила голову, то ли сладкая и хрусткая ночная прохлада опьянила запахом реки, хвои и пепла, то ли просто замерзшее от долгого страха сердце истосковалось по простому и надежному теплу другого сердца и жестких, но ласковых рук.

Осторожно и невесомо, боясь спугнуть мгновение тишины, Элина прислонилась щекой к руке сидящего рядом мужчины. К ее счастью, на нем была легкая водолазка с длинным рукавом: прикосновения к обнаженной коже, мягкой и разгоряченной от огня, она бы не выдержала. Замерла, едва дыша, почувствовала, как плечи охотника слегка напряглись. На бревне было достаточно места, и он мог отодвинуть ее, отодвинуться сам, в конце концов, просто подняться и пересесть подальше, но не стал — только взглянул удивленно и немного растерянно.

Элину как отшвырнуло на другой конец бревна. Мучительно краснея и больше всего на свете мечтая провалиться сквозь десять этажей, она закусила губу и уставилась в землю, делая вид, что увлечена необычным серебристым песком. Ночной ветер, скользящий по разгоряченным щекам, вдруг почудился сырым и холодным, и девушка вздрогнула от неожиданности, когда тяжелая и теплая ладонь легла ей на колено.

Ринат смотрел на нее без тени усмешки.

— Ты чего? Иди сюда, — тихо сказал он. И дважды повторять не стоило.

Элина скользнула ему под руку, и в уголках глаз стало горячо уже не от пламени, а от нестерпимо жаркого чувства, от которого сердце бьется в горле и становится тесно в груди.

Грея руки, она искоса поглядывала на сидящего рядом человека. Немногословность — это мнимая загадочность, которая всегда манит живущих с душой нараспашку. Люди опасаются собственных чувств, боясь, что искренность может им навредить или выставить смешными, но охотникам нет нужды ничего скрывать: со временем чувств остается все меньше и меньше, и к сорока годам чаще всего не остается совсем.

Но Элина видела, что Ринат — не такой, как все. Рома, несмотря на более юные годы, уже был со всеми одинаково весел, прост и равнодушен, и это его равнодушие позволяло ему быть проще, не задумываясь о последствиях. А его старший товарищ, наоборот, чаще всего молчал, потому что не мог подобрать слов, стараясь никого не оскорбить и не задеть.

— Ты на меня не сердишься? — вдруг спросил он.

— За что?

— За реку.

— Да нет, конечно. Это тренировка, я поняла.

— Расскажи мне о сестре.

— Ну… — Элина замялась. — Она была очень красивая. Такая же рыжая, как Федор. Они были вообще во многом похожи…

— Не то, — вдруг перебил Ринат и серьезно посмотрел на нее. — Это неважно, какие у нее были волосы, какого цвета глаза и сколько любимых платьев. Внешних деталей недостаточно, чтобы узнать человека, и тем более после смерти они становятся ненужной картинкой. Смерть стирает лица, и в том числе из сердца и из памяти. Расскажи, какой ты запомнишь сестру. Какой ты ее знала и любила. Наверняка ведь не за рыжие волосы. И не за сходство с братом.

— Она любила петь, — неуверенно начала девушка. — У нее был очень красивый голос, и его, наверно, я запомню лучше всего. Пела она непонятно, на чужом языке, говорила, что это язык людей, которые умеют говорить с животными и птицами, с ветром и рекой. Это пение и правда было похоже не на человеческую речь: звуки, гласные, протяжные, переливчатые, как будто вода или воздух и вправду обрели голос… Она пела, когда заплетала волосы, пела, когда готовила, убиралась, мыла окна. Это всегда были очень грустные песни.

— Птица поет потому, что она так сделана природой. Человек поет либо в большой радости, либо в большом горе, — задумчиво заметил Ринат. Элина помолчала и продолжила:

— Она была жуткая сладкоежка, но больше шоколада любила кислые ягоды. Смеялась над нами, когда мы не могли съесть на спор целую горсть клюквы или брусники за раз. Любила ветер и дождь, была маленькая — не хотела уходить домой даже под ливнем, выросла — обожала гулять под дождем и на работе нарочно забывала зонтик. Всегда рисовала на полях в книгах, тетрадях… дневниках. Никогда ни на что не обижалась, но влюбленность свою приняла очень близко к сердцу, как помешалась на нем, только и слышно было: Артур, Артур — и никогда «мы», как часто бывает у влюбленных. Тогда же она и увлеклась историей о горном сердце. Хотела, чтобы Артур ее по-настоящему полюбил. Хотела сделать весь мир лучше, а в итоге сломала свой собственный.

Элина почувствовала, как голос дрожит, и умолкла, торопливо договорив. Ринат осторожно коснулся ее локтя:

— Но вы ведь не видели ее… после известий. Блокнот — это еще ничего не значит, она могла его потерять, могла и оставить нарочно. Может быть, она хотела, чтобы вы ее искали.

— Но к чему такие сложности?

— У каждого свой путь. И никто не может пройти чужой дорогой за кого-то. Можно объяснить другому, но нельзя за него понять. Можно указать направление, но нельзя прожить всю жизнь человека вместе с ним. Может быть, она хотела, чтобы вы пошли за ней, но своей дорогой, — добавил он.

Они долго еще сидели молча, и каждый думал о своем. А перед Ринатом открывался перекресток двух дорог: своей — и той, по которой ушла незнакомая девушка.

Глава 7

Поверья и обереги

Летом темнело долго и нехотя. Ночь не дотрагивалась до самого дна долины, цепляясь за острые хребты, и снизу всегда был виден край светлого сизого неба над горизонтом. Звезды зажигались быстрее луны: большие, яркие, неподвижные, словно неживые. Костер умирал, тихо шипя и потрескивая.

Холодало. Замерзнув еще днем, Элина никак не могла согреться. Спрятала руки в рукава флиски, застегнула до подбородка штормовку, но все равно пронизывающий и сырой ночной холод, ползущий от реки, до нее добирался. Наконец она не выдержала: как бы ни хотелось посидеть подольше и все так же чувствовать рядом другого человека, вот так молчать обо всем и ни о чем одновременно, — она встала с бревна, потянулась, разминая затекшие колени.

— Я спать, — сказала Элина и посмотрела на Рината. Он сидел, устало опустив плечи и глядя в пустоту, и последние отблески пламени отражались рыжеватым светом на его смуглом лице.

— Хорошо.

— Спокойной ночи?

— Да.

Элина разочарованно вздохнула. Сманить его в палатку не удалось, и, нарочно не снимая фонарик, она долго и медленно переодевалась в тамбуре, прятала ботинки в мешок, чтобы не отсырели, раскладывала сброшенные в кучу вещи мужчин, гремела посудой и вглядывалась в ночь сквозь тонкий брезент, но Ринат не пришел.

Только неясные тени плясали у костра.

Рома посвистывал носом, чему-то улыбаясь во сне. Его левую щеку теперь пересекал большой уродливый шрам, и улыбаться он мог только одной стороной лица, но это не делало его отталкивающим, а в темноте и вовсе не было видно. Федор, наоборот, хмурился, отвернувшись к стенке. Элина поправила штормовку под головой брата и сама легла рядом, кое-как застегнув спальник. Палатка оказалась просторной, места было много, и между ней и Ромой оставалась широкая полоска, как раз еще для одного члена группы, но сквозь нее туда-сюда гулял ветер. девушка позволила себе такую роскошь, как свернуться клубочком и подтянуть колени к замерзшей, будто опустевшей груди.

Огонек фонаря погас, и возня в палатке затихла. Ринат затоптал костер, достал телефон и долго-долго смотрел на черный экран. Этой ненужной железкой он пользовался только в экстренных случаях, и хотя сейчас был не такой, другого выхода не было: мир за пределами тайги убежал во времени далеко вперед и успел отвыкнуть от писем и телеграмм.