Татьяна Никитина – Чжунгоцзе, плетение узлов (страница 37)

— Ночь перья разбросала по земле…

— А? — переспросил Нежата, занятый своими мыслями.

— Продолжай, Чжай-эр.

— М-м… — Нежата задумался ненадолго, глядя на сверкающую в лучах утреннего солнца реку. И продолжил: — Струится меж камней поспешный блеск.

— Вода несет в себе небесный цвет… — отозвался Юньфэн, касаясь пальцами воды.

— Склоняясь, моешь руки в синеве…

— Ты опьянен студеною рекой…

— Пьешь горный чай со вкусом облаков.

Цуйчжу-иньши встретил гостей с неизменным радушием:

— Деточки пришли!

А узнав о намерении Юньфэна все бросить и отправиться с Нежатой в далекую стану за морем Бэймин и за горами Куньлунь, покачал головой, но отговаривать не стал. Видя взволнованного, встревоженного Юньфэна, он вздохнул и, порывшись в коробочках и мешочках с лекарственными травами, заварил какой-то загадочный чай.

— Это специально для тебя, Фэн-эр, — сказал он, протягивая Юньфэну изящную чашечку-цинхуа.

— Невкусный какой-то чай у вас, господин Цуйчжу, — Юньфэн, поморщившись, отставил чашку.

— Ты плохо выглядишь, тебе надо поспать. Я согрею воды: помоешься и ложись.

В тот вечер Юньфэн и в самом деле наконец-то смог спокойно уснуть. Ведь он почти не спал с той ночи, когда они с Нежатой любовались рассветом, стоя на дамбе Су.

— Не тревожься о нем, — сказал Цуйчжу-иньши Нежате. — Господь его образумит.

***

Юньфэну снилось что-то смутное, и утром он чувствовал себя невыспавшимся. Однако господин Цуйчжу настойчиво растолкал гостей ни свет, ни заря, накормил просяной кашей и отправил восвояси. На следующий день к вечеру друзья вернулись в Линьань. Сюэлянь встретила их в слезах. Оказалось, что матушка Юньфэна накануне утром шла куда-то — и вдруг упала. Второй день она лежала, не приходя в себя. Вызванный лекарь ничего не мог сказать, только руками разводил. Через два дня она скончалась. И тут случилась новая беда: гуляя по городу со служанкой, Шаньхуа попала под лошадь. Никто не мог объяснить, как это произошло: служанка на мгновение отвернулась, рассматривая нарядные подвески, а, оглянувшись на шум, увидела юную госпожу на земле с разбитой головой. Когда девочку принесли домой, она была еще в сознании, но к вечеру впала в забытье и утром умерла. От переживаний у Сюэлянь, которая была на сносях, начались роды, ребенок родился мертвым, а Сюэлянь умерла от кровотечения. Все сразу, за несколько дней.

— Где же милость твоего Владыки, Чжай-эр? В это невозможно поверить, это невозможно понять!

— Он ничего не дает человеку не по силам… Ах, Юньфэн-сюн, если бы я мог хоть как-то тебя утешить! Я бы сам лучше семь раз умер, но что я могу?

— Все верно, Чжай-эр. Забота о них мешала мне думать о Боге, мешала мне с легким сердцем отправиться с тобой. Теперь здесь меня ничто не держит. Что ж, так, вероятно, даже лучше: меньше суеты.

Юньфэну казалось, будто его сердце обратилось в камень, будто он сам весь стал камнем — грубым, бесчувственным, холодным. Только Чжай-эр еще мог согреть его, вернуть к жизни. И они отправились в дальнюю-дальнюю страну. Путь на чудесном корабле оказался недолгим, и вскоре они пристали к берегу в родном городе Чжайдао. Но что это был за город? Небольшая крепостица с серыми каменными стенами…

В монастыре, куда сразу Чжайдао повел Юньфэна, келья его старца была кем-то занята и нужно было строить себе новую. Пока же их приютил какой-то маленький грязный монашек, от которого пахло тухлой рыбой. В его темной келье стоял тот же отвратительный запах, а спать приходилось на полу, подстелив какие-то драные тряпки. Тяжелая работа, грубая пища, грязь, блохи, долгие службы, на которых Юньфэн не понимал ни слова, а в довершение всего — ледяная снежная зима, пришедшая за слякотной стылой осенью. Чжай-эр, как мог, пытался скрасить это жуткое, нечеловеческое существование, но как он мог помочь? Юньфэн не видел ни капли радости в этом кромешном мраке. Кроме, конечно, Чжайдао — светлого, как день. Точно нищета и мерзость не касались его.

Как-то раз морозным солнечным утром они сидели на пороге кельи и пили стремительно остывающий отвар из листьев смородины и мяты.

— Чжай-эр, как ты выносишь этот ужас? — Юньфэн обхватил обеими ладонями еще теплую глиняную канопку и покачал ее, глядя, как плещется внутри зеленовато-охристая жидкость. — Неужели именно сюда ты так стремился вернуться?

— Это мой мир, я здесь вырос.

— Ты похож на лотос. «Теперь лишь лотос я люблю один — не пачкаясь, проходит он сквозь ил, омыт водой, не слишком ярок он, хоть стебель пуст — снаружи гладок, прям, и аромат разлился далеко, благоуханьем воздух напоив. Издалека любуемся мы им, нельзя с ним забавляться, не сломав…»[6]

— Да, я помню эти стихи. Кажется, это Чжоу Дуньи, верно?

— Все так…

— «А лотос точно благородный муж», да?

— «Кто любит лотос так, как я люблю?» — Ао Юньфэн улыбнулся краешком губ.

— Тебе так плохо здесь, Юньфэн-сюн… — вздохнул Нежата и погладил его по плечу. — Скажи, что я могу сделать для тебя?

Юньфэн покачал головой. Что мог сделать его маленький Чжай-эр с этой огромной темной тоской, ледяной и жгучей одновременно?

В конце зимы Юньфэн заболел. Он быстро угасал, и это даже радовало его. Чжайдао приходил и молча садился рядом.

— Ты мог бы сказать, что предупреждал меня, — сказал ему как-то Юньфэн.

— Юньфэн-сюн… — Нежата сжал его пальцы. — Прости меня.

— За что?

— Что не удержал тебя от этого безумства. Может быть, если бы ты не решился отправиться со мной, все было бы иначе?

— Какая теперь разница…

— Прости меня.

— Я ни в чем тебя не виню. Ты меня прости.

— Юньфэн-сюн… ах, Юньфэн-сюн…

Юньфэн опустил веки и провалился в темноту.

Когда он открыл глаза, было светло, пахло травой, щебетали птицы. Нежата сидел рядом и смотрел с беспокойством.

— Ты проспал полдня. Хотя господин Цуйчжу и велел не волноваться — ты ведь так мало спал в последние дни. Но мне все равно было тревожно. Ты плакал во сне. Что тебе снилось?

— Чжай-эр, где мы сейчас?

— Мы у господина Цуйчжу.

— Как мы здесь оказались?

— Вчера пришли, Юньфэн-сюн. Ты еще не очнулся ото сна?

— Неужели мне все приснилось? Что за зелье мне вчера дал господин Цуйчжу?

Юньфэн рассказал Нежате сон…

— Я понял, что мне не нужно никуда уезжать. Мое место здесь, а твое — там.

И они вернулись в столицу, где все было по-прежнему хорошо.

На прощанье Юньфэн подарил Нежате две картины. На одной была изображена река в горах Линьинь, в том самом месте, где они так любили отдыхать и пить чай. Еще Юньфэн написал там стихи, сочиненные ими в последний раз. На втором свитке Юньфэн нарисовал реку Сян, ту, на которой они когда-то встретились. Там он написал стихи Синь Цицзы:

Вот и отчалила лодка,

С тем, кого провожаю.

На гору поднимаюсь,

Обозреваю реку.

Нет ничего печальней

В этой жизни, пожалуй,

Чем провожать в дорогу

Близкого человека.

Лучше б не подниматься

И не смотреть, страдая,