Татьяна Никандрова – Бунтари не попадают в рай (страница 63)

Каждый божий день чувство вины обжигает мои внутренности, подобно серной кислоте: мне невыносимо находиться в квартире Анны Валерьевны и вести тоскливые разговоры о Глебе. Невыносимо прикидываться невинной овечкой. Невыносимо есть ее приготовленную с любовью еду. Ведь внутренний голос, надрываясь, орет, что я не заслуживаю доброго отношения. Не заслуживаю.

Подхожу к пустующей остановке общественного транспорта и приваливаюсь лбом к облезлой металлической стене. На несколько секунд закрываю глаза и глубоко тяну носом пыльный воздух. По щеке скатывается одинокая слеза и, на секунду зависнув на подбородке, падает на грязный асфальт.

Шмыгаю носом и, почувствовав в кармане вибрацию телефона, болезненно морщусь. Наверное, опять мать долбит. С тех пор, как помер Игорь, она не перестает атаковать меня сообщениями и звонками. Ревет в трубку и громко причитает, мол, как же ей, бедной, жить дальше. Честно сказать, я искренне надеюсь, что врачи продержат ее в больнице как можно дольше, потому что в таком упадническом настроении она непременно возьмется за бутылку. А пить ей сейчас строго запрещено.

Нехотя извлекаю наружу мобильник и удивленно расширяю глаза. Нет, это не мать. Это звонит Егор Янковский. Мы с ним не разговаривали уже черт знает сколько времени… Чего это он вдруг обо мне вспомнил?

– Да? – тяну вопросительно, приложив трубку к уху.

– Стелла, привет, – раздается его по обыкновению спокойный и твердый голос.

– Привет… – отвечаю все так же растерянно.

– Я… Я бы хотел с тобой увидеться, – слегка замявшись, говорит он.

– Сейчас?

– Да, было бы хорошо сейчас. Это вроде как… Срочно.

– Эм… Ну ладно, давай, – в замешательстве соглашаюсь я. – Я в принципе свободна. Где встретимся?

– Давай в парке, на нашей скамейке. Минут через двадцать, хорошо?

«Нашей» он называет деревянную, выкрашенную зеленой краской скамейку, на который мы частенько зависали, когда еще встречались. Немного странно, что Егор выбрал именно ее. Хотя, возможно, он посчитал, что это просто удобный ориентир. Я ведь действительно поняла его с полуслова.

– Хорошо, – отзываюсь я и сбрасываю вызов.

Когда я подхожу к назначенному месту, Егор уже сидит на той самой ярко-зеленой лавочке. Краска на ней кое-где уже облупилась, но она все-равно выглядит по-летнему сочно. Особенно в сравнении с другими серо-бурыми скамейками.

Заметив меня, парень поднимается на ноги и коротко кивает в знак приветствия. Уж чего-чего, а манер у Янковского не отнять. Он джентельмен по натуре. Воспитанный и безукоризненно учтивый в любой ситуации.

– Как дела? – спрашиваю я, опускаясь на лавочку.

Несмотря на то, что в последнее время моя жизнь – полнейшее дерьмо, я рада его видеть. Впервые за много дней губы растягиваются в слабой, но вполне искренней улыбке.

– Нормально, – Егор тоже садится. – А вот у тебя, думаю, не очень…

– Да уж, – вздыхаю.

– Почему не сказала, что у Глеба проблемы? – поворачивается ко мне и впивается в лицо острым взглядом.

– Да я… Даже не знаю, – пожимаю плечами. – Не думала, что это уместно.

– Мы вроде расстались друзьями, – произносит с укором. – А друзья о таком не молчат.

– Ну а толку рассказывать, Егор? – горько усмехаюсь. – Это все равно ничего не изменит…

Повисает тишина. Парень задумчиво хмурится и переводит взгляд вдаль, в небо, в котором сотнями багряных всполохов разгорается закат. Летом солнце заходит особенно красиво, будто устраивает показательный спектакль. Танцует на линии горизонта, обнимает сияющими лучами землю и наполняет воздух теплым мерцанием. Я тоже на какое-то время растворяюсь в созерцании живописного пейзажа, цепляющего за живое, а потом грустно вздыхаю: чертовски жаль, что Глеб этого не видит.

– Он ведь ни в чем не виноват, правда? – глухо произносит Егор.

– Сомневаешься? – отзываюсь тихо.

– Нет. Нисколько, – медленно ведет головой из стороны в сторону.

А затем вдруг снимает с себя небольшую плечевую сумку и кладет ее рядом со мной:

– Вот, возьми. Это должно помочь.

Ничего не понимая, беру сумку в руки и, расстегнув молнию, пораженно ахаю. Перед моими глазами толстенная пачка оранжевых купюр.

– Егор, что это? – выдавливаю, не помня себя от шока.

– Деньги, – отвечает просто. – Тут нужная сумма. Дома пересчитаешь.

– Но… Откуда? Откуда у тебя столько? – мысли мечутся в голове, как бешеные, поэтому у меня с трудом получается облечь их в слова.

– Я вступил в наследство, – огорошивает он. – Восемнадцать стукнуло.

– Тебе? Когда? – лепечу пораженно.

– Сегодня.

– Значит, они официально твои? Черт, это же очень много! Как ты достал их так быстро?

– Это деньги моего отца. И я единственный наследник, – поясняет парень. – А что касается суммы, поверь, для Москвы это не такие уж и баснословные деньги. Там люди живут немного другими категориями. Мой адвокат пошел на небольшую хитрость и помог почти мгновенно обналичить часть наследства. Но это уже детали.

– Господи, Егор, – голос дрожит, и ладони, в которых я сжимаю сумку, – тоже. – Спасибо! Спасибо тебе огромное! Мы с Глебом обязательно все вернем! Со временем…

От шока и радости я совершенно дезориентирована. Не знаю, как себя вести, и плохо контролирую чувства, которые льются из меня нескончаемым потоком. Мне хочет плясать от счастья, рыдать и смеяться. Причем это все одновременно.

– Возвращать не нужно, – отрицательно мотает головой Янковский. – Я Глебу тоже кое-чем обязан. Считай, вернул должок.

– Ну уж нет! Это же тебе не какая-то мелочь! Блин, да это целое состояние! – тараторю я.

– Слушай, Стелл, – он ловит мой бегающий взгляд. – Последние полгода были отстойными. И Глеб здорово меня поддержал. Во многом. Впрочем, как и ты. Ведь ты стала моим самым первым другом здесь, помнишь? – я киваю, а Егор продолжает. – Я делаю это не потому, что хочу почестей или благодарности, а потому, что реально стремлюсь помочь. Глеб заслуживает этого.

– Да, заслуживает, – повторяю тихо.

– А по поводу денег – не переживай. Отец оставил мне более, чем достаточно. И самое главное – он бы одобрил мой поступок.

– Егор, ты замечательный! – шепчу сквозь слезы и, встрепенувшись, добавляю чуть громче. – Ох, черт, чуть не забыла! С Днем рождения тебя!

Придвигаюсь ближе и висну у Янковского на шее, утыкаясь носом в его футболку. Он обвивает мою спину руками и стискивает меня в объятьях.

– Спасибо. Наконец-то я совершеннолетний.

– Ну что? После экзаменов сразу в Москву? – отлипаю от него и провожу ладонями по щекам, утирая влагу.

– Угу, – кивает он. – Только перед этим хотелось бы увидеть засранца Бестужева.

– Увидишь, – улыбаюсь. – Теперь непременно увидишь.

– Ну ладно, – хлопнув себя по коленям, Егор поднимаются. – Думаю, у тебя есть дела поважнее пустых разговоров с бывшим парнем.

Застегиваю сумку и вешаю ее на себя.

– Пожалуй.

– Дай знать, когда все сделаешь, ладно? А то я тоже места себе не нахожу.

– Конечно, – обещаю я. – Первым делом тебе позвоню.

– Ну пока.

Янковский делает шаг в сторону пешеходной дорожки, и я, опомнившись, окликаю его:

– Егор, а откуда ты узнал про деньги? Про сумму, которая нужна?

– Ася сказала.

– Ася? Романова? – повторяю удивленно, и впервые в жизни фамилия бывшей подруги не оседает на языке горьким послевкусием. – Вы разве общаетесь?

– Да, немного, – уголки его губ едва заметно дергаются наверх. – Она милая.

По привычке хочется съязвить. Сказать, что она ты еще лицемерка и притворщица, но я сдерживаюсь. Не потому, что поменяла свое мнение относительно ее личных качеств, а потому что впервые в жизни испытываю к Асе нечто, смутно напоминающее благодарность.

– Да, наверное, – отзываюсь слегка растерянно.