Татьяна Никандрова – Бесчувственный. Сердце на части (страница 17)
Напряжение, повисшее в комнате, липкой густой субстанцией оседает на коже. Я стою к Булату спиной, но при этом прекрасно чувствую его тяжелый взгляд. Он жжет, буравит, надавливает. Словно дырку у меня в темени проделать хочет.
– Так и будем играть в кошки-мышки? – в тишине кухни его голос звучит как выстрел.
– Что?.. – вздрогнув всем телом, оглядываюсь.
– Не прикидывайся дурочкой, Дин! – Кайсаров наконец снимает маску безразличия, обнажая свои истинные эмоции. – У тебя ребенок. Ребенок, мать твою! И ты молчала?!
Меня обжигает волной его гнева. Аж волоски на теле встают дыбом. Но я подавляю страх, тугим узлом стянувший горло, и, вскинув подбородок, говорю:
– Что-то я не припомню, чтобы брала на себя обязательство посвящать тебя в подробности своей личной жизни.
– Ты серьезно, блядь?! – он вскакивает на ноги, вынуждая меня вжаться поясницей в столешницу гарнитура. – Что с тобой происходит, Дина? Тебя как будто подменили! Куда делась ты клевая милая девчонка, которую я знал?!
Я жадно хватаю ртом воздух, стараясь унять дрожь, бушующую в теле, а потом делаю медленный выдох и отвожу взгляд к окну. Мне тошно, страшно, больно… А еще очень хочется плакать. Но я понимаю, что слезы – это непозволительная роскошь.
Я не покажу Кайсарову свою слабость. Не теперь.
– Чего ты хочешь, Булат? – произношу устало, возвращая к нему взгляд.
– От кого твой ребенок? – цедит он, нависая надо мной и заполоняя своей злостью все пространство кухни.
– Зачем тебе? – я предпринимаю последнюю жалкую попытку сохранить тайну и уцелеть.
– Я спросил, от кого?! – повышает голос.
Ну вот и все. Это тупик. Отступать больше некуда.
Я закусываю щеку с внутренней стороны, подавляя рвущийся наружу всхлип, а затем коротко жмурюсь и признаюсь:
– От тебя.
Булата в этот момент надо видеть. Он выглядит так, будто я размахнулась и со всей силы зарядила ему в челюсть. Лицо перекошено потрясением. Глаза рвутся из орбит. Рот приоткрыт в беззвучном ужасе.
– Но… Как? Когда? – спустя, наверное, секунд десять с усилием хрипит он.
– В ту ночь, когда тебя обокрали и я приехала за тобой на такси, – апатично отзываюсь я, вновь отводя взгляд к окну.
Пузырь, который медленно рос все эти годы, наконец лопнул, и теперь я чувствую сильнейшее опустошение. Будто кто-то взял и выпотрошил из меня все внутренности, превратив в бездушное чучело.
– Но ведь мы только целовались? Или?..
– Не только, – мрачно припечатываю я.
Булат сглатывает. Вижу, как на этом движении выразительно дергается его кадык. Он проводит рукой по лицу, судорожно оттягивает ворот рубашки и, запустив пятерню в волосы, принимается расхаживать туда-сюда.
– Почему? Почему ты тогда мне ничего не сказала?! – рычит, мечась по кухне, словно раненный зверь.
– Я пыталась! – вспыхиваю я, подогретая жаром горьких воспоминаний. – Но ты был так увлечен своей Глорией, что я не хотела вам мешать!
До сих пор помню, как я – беременная и напуганная – стояла у него на пороге, а он обнимал другую девушку прямо у меня на глазах. Помню его равнодушное лицо и хлесткую фразу «давай поговорим потом». Помню дверь, захлопнутую прямо у меня перед носом.
Я помню все, и эти воспоминания подобны застарелой ране: время от времени кровоточат.
– Да ну нахуй, Дина! – ревет Булат. – Так нельзя! Ты не имела права!
– Я не собираюсь оправдываться за то, что…
– Мама?
Я осекаюсь. На пороге кухни стоит Амелия и встревоженно смотрит на нас с Кайсаровым. Пальчики, сжимающие мистера Пухлика, напряжены, темные реснички трепещут. Похоже, наши крики не на шутку ее напугали.
– Все хорошо, милая, – подскакиваю к дочери и крепко ее обнимаю. – Дядя Булат уже уходит.
Оглядываюсь на Кайсарова и адресую ему многозначительный гневный взгляд. Дескать, тебе пора. И не смей упираться.
Булат стискивает челюсти. Мне кажется, я даже слышу скрежет его зубов.
Глядит на меня. Затем на Амелию. Затем снова на меня. Глухо выругивается. Пару раз сжимает и разжимает кулаки. Потом наконец берет себя в руки и пулей пролетает мимо, в прихожую.
А еще через несколько секунд слуха касается звук захлопнувшейся входной двери.
Глава 18. У меня. Есть. Дочь.
Булат
Время второй час ночи, но сна нет ни в одном глазу. Руки крепко сжимают руль, а педаль газа выжата в пол. Я уже несколько часов гоняю по городу, пытаясь успокоиться и навести порядок в мыслях, но это, сука, ни хрена не помогает!
Дина забеременела. От меня. И это осознание раз за разом обухом бьет по башке.
Бам-бам-бам! Аж искры из глаз…
Никак не получается примириться или хотя бы просто поверить в случившееся… Это же сюр. Полнейший.
Я помню ту ночь. Точнее – помню некоторые ее детали. То, что напился и подрался. То, что меня вышвырнули из клуба. То, что я позвонил Дине и вызвал ее на помощь. Но дальше – огромное мутное пятно с редкими просветами сознания.
Несколько лет назад мы с Нечаевой уже обсуждали эту ситуацию. Она сказала, что между нами был лишь поцелуй, и я принял ее версию, потому что своей у меня не было.
Откуда же я мог знать, что на самом деле не ограничился гребаным поцелуем?! И залез гораздо глубже, чем просто ей в рот…
Я понимаю, это звучит инфантильно. Обвинять женщину в том, что она не сообщила мне все подробности совместной ночи. Но с другой стороны – я ведь был вусмерть пьян. Зачем она вообще согласилась со мной трахаться?!
Я знаю себя. Даже будучи в умат, я бы не стал принуждать к сексу силой. Ни одну женщину на земле. И уж тем более – Дину. А значит, она пошла на это добровольно. Ну или почти добровольно… Кто знает, может, она тоже была в состоянии аффекта?
Как бы там ни было, это произошло. Мы с Диной пересекли черту, и она забеременела. И не просто забеременела, а родила дочь, которую скрывала от меня два с лишним года!
Сука! Разве это справедливо? Разве я не имел права знать?!
Ядерный гнев раскаленной лавой расползается по венам, и я чуть сильнее стискиваю ладонями руль. Блядь, как же я зол! На тупое стечение обстоятельств! На Дину! На себя…
Признаться честно, когда она уехала из города, бросив учебу, работу и друзей, в мою голову закралось нехорошее смутное подозрение: что, если это как-то связано со мной? Вдруг я чем-то обидел ее? Перегнул палку той ночью?
Но я практически сразу отогнал от себя неудобные мысли. Не позволил им прорасти. Убедил себя в том, что Динкины загоны меня не касаются.
А они, оказывается, касались. Еще как.
Нечаева отсутствовала почти три года, и за все это время я не получил от нее ни единой весточки. Ни одного смс, звонка или гребаного письма на почту. Я злился на нее за непоследовательность и взбалмошность, но и предположить не мог, что все эти годы она в одиночку воспитывала дочь.
Понимание того, что теперь у меня есть ребенок, железной хваткой сдавливает горло. Я в который раз за вечер ослабляю ворот рубашки, хотя она уже и так расстегнута на три верхние пуговицы, и делаю судорожный рваный вдох.
Блядь. Блядь, блядь, блядь! Как так вообще вышло?!
Хотя, в сущности, это риторический вопрос. Я понимаю, как Дина залетела. Мы далеко не первые и, увы, не последние, кто пренебрег контрацепцией на пьяную голову. Я даже могу понять, почему она сохранила беременность и не пошла на аборт. Но вот чего я не в силах уразуметь, это причину, по которой она решила скрыть от меня мою же дочь!
Что это было? Глупость? Гордость? Желание отомстить? Или все, сука, вместе?!
Мы дружили почти пятнадцать лет. С детсадовских времен. С молочных зубов, которые вырывали друг другу. Неужели за все это время я не заслужил доверия?! Гребаной честности, которая бы существенно упростила нам обоим жизнь?!
Она могла бы позвонить мне и сказать: «Эй, Булат, знаешь, тут такое дело, я залетела от тебя». Или сунуть в руки тест на беременность, который она наверняка не раз делала, и саркастично объявить: «Поздравляю, дружище, скоро ты станешь папашей». Она могла сделать это сотнями разных способов, но не выбрала ни один из них.
Конечно, Дина имела право злиться. Она ведь тоже человек со своими чувствами и переживаниями. Она имела право обижаться, негодовать, ненавидеть меня… Но, несмотря на это, должна была сказать мне правду. Просто должна. Потому что ребенок, он, сука, общий! А значит, и ответственность общая. И решения мы должны были принимать сообща!
Но Дина распорядилась иначе. Вычеркнула меня из списка людей, обладающих правом голоса, и укатила к матери на Сахалин. Будто я, блядь, пустое место! Будто мое мнение вообще не имеет вес!
Она говорит, что я был увлечен Глорией и ей не хотелось нам мешать… Как по мне, бред несусветный! При чем тут вообще Глория, если это дело касается только нас двоих?!