Татьяна Муратова – Братья вкупе (страница 4)

Подбежала мама. Витьку поставили на ноги, банку выбросили, влезли в вагон. Ехали они к знакомой маминой знакомой прихожанки храма на другом конце города, в который мамина подруга ходила до переезда в их район. Вроде эта знакомая с длинной жилищной историей обещала отвести к старцу, о котором мало кто знает, только те, кто к нему ходит. Злился Влад, тошнило его от подобного сарафанного пути, но видя мамины светящиеся надеждой глаза, он глотал своё недовольство, или на Витьке вымещал. Словесно, конечно. Да, братов лексикон – его «заслуга». Пусть знает, в жизни пригодится.

Они ведь с Витькой совсем разными выросли. Влад в футбол гонял, а брат от физических нагрузок задыхался. Влад физику на лету схватывал, задачи как орешки щёлкал, в пятом классе поступил в математический лицей, а Витьку в школу для «особых детей» пристроили. Девчонки на Влада заглядывались, одноклассники уважали, а Витька до сих пор не отрада – щуплый, болезненный, координация нарушена; не дурак, но тугодум – бывало, только к вечеру на утренний вопрос отвечал. Речь постепенно нормализовалась, но ляпал всё, что слышал.

– Почему отец нас бросил? – едва уселись, Влада словно прорвало от накопившегося негатива, и он ершисто ринулся в бой с мамой.

Та сжалась, оглядываясь вокруг смущённо, зачем-то за Витькину руку схватилась, но на вопрос не ответила.

– Почему он нас бросил? – повторил Влад напористо.

Витька не улыбался, уголки его губ повисли, дурь в глазах сменилась на графитовую серость, напомнив осеннюю тяжесть неба перед дождём. Мама смотрела жалобно, но Влад упрямился, сейчас важно было разрубить этот гордиев узел независимо от результата.

– Почему, мама? – уже крикнул. – Он ведь не сразу ушёл, как мы родились. Он ведь женился на тебе, мама! Он ведь не из-за Витьки нас бросил?

– Люди вокруг, не надо… Я потом тебе расскажу… – она не смотрела на Влада, шептала прерывисто, потом прижала Витьку к себе и сморгнула слезу.

– Сейчас! – Влад знал, что «потом» не будет, что потом ему станет жаль и маму, и Витьку, и себя, и отца, которого он не помнил, но то ненавидел, то пытался понять; потом появятся дела, – бесконечные, важные, бесполезные в решении вопроса об их с Витькой жизни.

Но мама не ответила, хлюпнула носом, а Витька гнусаво запел:

– Ма-а-ма, – обнял её костлявой рукой, прижав голову к своему красному оттопыренному уху, словно они вдвоём против Влада.

Видеть такое отчуждение было невыносимо. Он хотел знать правду, любую, а они… Влад соскочил с места, качнулся выйти прочь, но вокруг замерли в азарте полоскания чужого белья пассажиры, а поезд набрал ход. Влад сел обратно, отвернулся к окну и через мутно-грязное стекло уставился на белый снег. Пуржило. Злость, поднявшаяся в душе, бурлила так же сильно и так же справедливо, как колючие заледеневшие снежинки, облепляющие в своём зимнем праве всё, что попадалось на пути: окна поезда, лес, дома, заборы, сараи, мёрзнувших людей. Только злость его – не холодное сердце Кая, а горячая, кипящая ненавистью лава. Влад ненавидел весь мир: отца-предателя за то, что не объяснил, почему ушёл, маму за то, что плакала и считала его маленьким, пассажиров за откровенное любопытство, дорогу за никчемное пожирание времени. Пусть пресловутый старец увидит эту ненависть и скажет, что Влад духовно болен – пусть. Внутри ломило от боли, дыхание перехватило – он бы задохнулся, наверно, если бы не Витька. Витьку ненавидеть не получалось, краеугольный камень их братской любви возвышался внутри нерушимо, крепкий такой, фундаментальный. Об него пожар и стухнул. Витька смотрел на брата мудрым взглядом – в такие редкие минуты Владу казалось, что брат не полудурок вовсе; до тех пор, пока тот не открывал рот и не доказывал обратное глупыми словами.

К вечеру добрались до нужной станции. Пурга не стихла, намела сугробов, скрыла округу белой пеленой. Влад всю дорогу в поезде молчал, и сейчас спокойно смотрел, как мама укутывает Витьку – завязывает как маленькому шапку, шарфом обматывает, шнурки проверяет, края варежек в рукава куртки запихивает. А Влад нарочно шарф снял и замок немного расстегнул, рвался встретить непогодицу грудью. Но геройствовать сумки не дали – он и тыкву забрал у мамы, чтобы Витьку за руку держала – обвешанный грузом, плёлся позади.

Как-то доползли до единственного такси – даже Влад ради экономии не рискнул остановку автобуса искать. Через полчаса они входили по узкой расчищенной тропинке в небольшой кирпичный дом в частном секторе. Встретили их две женщины, разные внешне, но с одинаковыми высокими пронзительными голосами.

На Влада напала апатия. Горячая ненависть схлынула, пощипав стыдом, на дне души осталось булькать недовольство обстоятельствами. А Витька улыбался. Шумные тётечки тоже улыбались и трещали без умолку. Влад, проглотив горячий постный суп и картошку с огорода, маялся и мучился от скуки. Разговоры о дороге, о знакомых знакомых, хлопоты об угощении, обсуждение планов на завтра слились для него в нескончаемый гул. Выйти, чтобы избежать назойливых вопросов, не получилось. Да, он в седьмом классе. Да, в физико-математическом лицее. Да, призёр олимпиады для школьников. Да, любит футбол и ходит в бассейн. Да. Да. Да. Нет, в церковно-приходской школе не учится. Нет, в семинарию не собирается. Нет, с отцом Гавриилом не знаком. Витю не обижал. Нет. Нет. Нет.

Им постелили на диване и раскладушке. Влад отвернулся к стене и провалился в сон. Ночью Витька вертелся, выгибался, плакал, всхлипывал – ничего нового, так реагировал на новые впечатления. Это ещё хорошо. Вот когда переставал видеть, слышать и отвечать, когда из глаз фонило пустотой – становилось страшно, потому что выходил Витька из такого состояния долго, и Влад боялся, что когда-нибудь брат останется там навсегда. Втемяшилась маме эта поездка! Знала ведь, что младший эмоционально неустойчив, восприимчив к непривычному, однако потащила его в это грёбаное путешествие!

Влад обнял брата, надёжно прижав к себе, и тот затих, пискляво хныкнув ему в плечо. Уже на грани со сном подумалось: «А всё-таки, почему в поезде Витька пожалел маму, а не его?»

Утро наступило рано, всё с той же пургой и зимним мраком за окнами. Служба в храме начиналась в семь тридцать утра; маме, Владу и Витьке следовало для беседы подойти за сорок минут, да добираться минут двадцать-тридцать. Радовало одно – скоро всё закончится. Старец, какой он там ни есть, скажет, что Витька безнадёжен, а Влад – грешник. Никак иначе, Влад в курсе. А ещё скажет: терпение, терпение и терпение – постулат православия – мама, когда приходила из церкви, такими словами уговаривала свои слёзы остаться в глазах, Витьку не ломать отключенный роутер, Влада не таскать еду до обеда.

Умылись, выпили чаю, пошли, обе тётки с ними. Храм оказался странным – низенький и длинный, без колокольни, только с крестом. Внутри натоплено. Хорошо, но в сон потянуло. Сначала на беседу к батюшке они одни стояли, потом подошли очень смешные – Влад подслушал – жених и невеста: он – толстый, явно за тридцать пять, невеста его на полголовы выше. Их что ли в ЗАГС не пустили, таких старых?

Но вот кто-то громким шёпотом дёрнул: «Отец Пантелеимон идёт». Священник заглянул в алтарь, через несколько минут спустился к ним. Витька стоял тихий, поникший, словно приговора ждал. Впрочем, так и было. Влад вздохнул. Лично ему хотелось спать. Сильно. Что-то батюшка на старца не похож. Одного старца Влад по телевизору подглядел: внушительный такой, борода как у Деда Мороза и голова седенькая. Говорил громко, а смотрел ещё громче – в смысле, чересчур умно, умнее их школьного физика, которого два-три человека из класса понимали.

Издали отец Пантелеимон походил на мальчика – щуплый и невысокий, однако ближе оказалось, что лицо у него в морщинах, на голове – залысины, а смотрит радостно, словно ждал их давно-давно, плясать готов от счастья, да статус не велит. Мама, смущаясь и сбиваясь, рассказала историю рождения сыновей.

Влад прислушался. Всё не так. У них самая лучшая семья, а по маминым словам – не очень. Про отца сказала, что он ни при чём, она сама виновата в разводе. Не правда, мама – лучшая, добрая, умная, сильная. Влад дёрнул за рукав, чтобы очнулась, перестала нести чушь. Но она машинально освободила руку, не обращая внимания на его порыв, обернулась к Витьке, подтащила, гладила по голове, плечам, шмыгала носом. Потом Влада подпихнула. Батюшка перестал светиться, между бровями острой складкой разрезал холм на лбу. Борозды морщин собрались вместе, и Влад усиленно рассматривал их, даже пересчитал, лишь бы не опускать взгляд ниже, не сталкиваться со светом души в глазах. Почему-то казалось стыдным ждать спасения для брата. Им хорошо втроём. Руки-ноги у Витьки на месте, что ещё нужно? Зря приехали.

Батюшка говорил негромко, утешал. Мама кивала в ответ. «Никакой он не старец, – подумал вдруг Влад. – Обманули тётки маму». Витька замер, и по его позе с поднятыми плечами и вытянутой шеей, по распахнутым глазам ягнёнка моментально считывался подросток не от мира сего. Такое с ним случалось: то приглядывался, то прислушивался – Владу казалось, к чему-то внутри. Может, голоса слышал? Батюшка ушёл, потом вернулся с маленьким медицинским флакончиком, велел каждый день Витьке крест на лбу чертить, смотрел строго, не моргая, несколько раз повторил, чтоб «со смирением и благоговейно». Потом улыбнулся, Владу моргнул: