Татьяна Муратова – Братья вкупе (страница 2)

– Ну, что? – хмурится грозно, но любопытство скрыть не получается.

– Плохо, папа, – вздыхает Алиса. – Влад никакой. Но меня узнал. Я в ужасе, что делать…

– Прогноз врачей? – в лице родителя ничего не меняется, взгляд остаётся тяжёлым, уголки губ застывают запятыми, в окуляры магнитом стягивается нерушимая уверенность в правильном решении.

– Прогноз? Говорят, слава Богу, перенёс операцию, косточки сложили, жив, а там видно будет. Уход нужен. Зачем только его спасли?

Отец молчит, потом, кивнув, идёт на кухню:

– Пошли, поговорим.

Алиса переобувается в мягкие пушистые тапочки, моет руки, следует за отцом.

– Послушай и не перебивай, – голос детских страхов парализует, сразу хочется вытянуться в струнку и выполнить всё-всё, лишь бы заслужить благосклонность. – Варианта два. Бросать научную работу и заниматься мужем. Самой, потому что денег на няньку нет. Судя по тому, что ты его никогда не любила…

– Любила! – всё-таки перебивает Алиса.

– Если бы любила, – ноты не тепла, а презрения вливаются в голос, – не глотала бы противозачаточные пилюли.

– Это другое, – нервно вскрикивает Алиса. – Ты же знаешь, у меня учёба, работа! Кандидатская!

– Вот я и говорю, раз не любила, не выдержишь. Он, может, на всю жизнь таким останется, на тридцать-сорок-пятьдесят лет. Может, выздоровеет, но в любом случае потребуется реабилитация, год-два-три, всю жизнь: таблетки, деньги, врачи. Однозначно, на главного инженера не потянет, разве что на учителя математики в школе. Это, повторяю, в лучшем случае.

Алиса всхлипывает.

– Да, да, слушай дальше. Второй вариант – развод. У мужа твоего есть брат, пусть он и ухаживает.

– Не по-божески это.

– А по-божески желать смерти мужу без мозгов? По-божески бегать на аборт тайком от мужа? Думала, не знаю? Я знаю всё. Так что молчи. Да, выбор за тобой, но знай – денег не дам. Буду коммуналку платить и продукты иногда покупать, остальное – сама. Готовить, стирать, работать, мужу массаж делать, с ложечки кормить, переодевать, купать – всё сама. Полы мыть будешь сама, а то клининг дорого обходится. И это, поплачь, что ли…

Алиса идёт в спальню. Она ищет в себе любовь к мужу и не находит. На поверхности плавает память обид от глупых поступков, невнимания, непонимания, злых слов, несдержанных обещаний и забытых дат. Они живут как все, как её мама с папой: оба работают, хобби на стороне, отпуск на море, скандалы раз в неделю, общий фильм на диване раз в месяц. Ужасно. А ведь она могла дождаться своего принца на белом коне, но поспешила выскочить замуж… Её спасает диссертация, в ней годы жизни, мечта, амбиция, право на достойное будущее. Она делает выбор, исправляет ошибку. Иначе сойдёт с ума прямо сейчас.

Долгий майский день, наконец, заканчивается. Почти севшее солнце, задержавшись на горизонте, дарит миру миг тишины. Люди исчезают с улиц города, и он окрашивается вечерним закатом. Необыкновенным, мистически-красивым, таинственно-сказочным. Тени растворяются, как и сам солнечный свет, в замершем воздухе. Деревья, высотные дома и пятиэтажки, лавочки, тумбы, спящие машины приобретают чёткие до рези в глазах очертания и такой же чёткий, определённый, яркий цвет, первоначально райский. Весь мир замирает. Ни бабочки, ни мухи.

Ровно вздоха хватает, чтобы мазком от крыльца больницы взметнувшийся вихрь подхватывает и уносит зыбкую тишину мгновения; закружив песок и веточку ивы серебристой, поднимает наверх и силой бросает в окно палаты на втором этаже, где лежит в космической прострации молодой мужчина, не имеющий полной власти над телом и памятью. Он смотрит в окно, и слеза катится по щеке к уху, потому что в правом верхнем углу рамы паук сплёл свою ловчую сеть, и знакомая зелёная муха уже не жужжит и не рыпается в надежде продолжить существование.

Ветер, плашмя стукнув в стекло веткой, повертев по улицам памятными мелочами прохожих, и, найдя сталинский дом с высоким базисом в окружении сиреневых кустов, опять стучится в одно из окон. В комнате при свете ночника молодая женщина ласково поглаживает папку с отпечатанным текстом, таблицами и схемами, о чём-то думает и несмело вздыхает. Вторя вздохом, ветер опадает на землю победившей ночью.

А утром идёт дождь. Не мелкий, колкий, монотонный, изматывающий всепроникающей сыростью и не умывающий город кратковременным очищением ливень, а слезный плакальщик судеб. Достаётся каждому пешеходу, травинке и листику, достаётся домам, машинам и вороньим гнёздам.

Он оплакивает учительницу и её третий класс в оранжевых жилетах, вынужденных прятаться под зонтиками, чтобы дойти от школы до районной библиотеки. Дети хотят домой, а учительница – в тёплый душ, но причина для слёз иная. Учительница по ночам в одиночестве смотрит порно, а из двадцати пяти детей нет ни одного, кто готов ради другого отказаться от личного виртуального мира размером чуть больше ладони.

Он оплакивает студента под козырьком автобусной остановки. Студент не желает учиться в музыкальном училище; он мечтает печь пироги – но это не причина грусти плакальщика судеб. Молодой человек ненавидит соседскую собаку; услышав её лай, с чувством кричит: «Чтоб ты сдохла! Как мне всё надоело!» Ему становится легче при мысли о предполагаемой смерти врага, у него повышается настроение, и скрипка поёт в руках.

Дождь оплакивает старушку с трясущимися руками, согбенной спиной и хромой ногой, которая, невзирая на погоду, плетётся в поликлинику. Оплакивает потому, что та думает не о сыне, вернувшемся с боевых действий без стопы, а о том, как много лет назад, работая в коммунальном хозяйстве, использовала служебное положение – подделывала документы, давала взятки, меняла хорошее жильё на аварийное, и жалеет, что больше не может вершить судьбы людей.

Он оплакивает пациентов больницы, оплакивает Влада, который всю ночь, глядя в окно, ловит проблески памяти и даже утром под монотонные звуки капель о железный козырёк ждёт воспоминаний. Они не приходят, и Влад засыпает.

Зависнув на окнах домов последними слезами, стихает непогода. Капли сохнут.

Кругом много деревьев, газонов, сирени, черёмухи. Больница утопает в зелени. Через парк наискосок находятся школа и стадион. Утренний гул спешащих на учёбу школьников тревожит нестойкую тишину в палате. Владу попались спящие соседи, никто не ползёт сдавать анализы ни свет ни заря, чистить зубы, обсуждать уровень сатурации и частоту стула. За дверями в коридоре слышатся шарканье ног, скрип голосов, звяканье склянок, но в полумраке палаты царствует вязкая тишина. Периодические всхрапывания и постанывания лежащих на кроватях никому не мешают. Тяжёлый жалобный вздох одного из пациентов уносится в щель приоткрытого окна, растворяясь в утренней дымке нового дня. Время колеблется, позволяя звукам пропасть. В палате никто не храпит, в коридоре замирает движение, за приоткрытым окном не шуршат шинами машины, ветер прячется между крышами домов – вязкая тишина сменяется гулким ожиданием и тотчас взрывается ударом детской ноги по футбольному мячу, осыпается звонкими осколками сна на Влада. Он открывает глаза. На школьный стадион выбегают мальчишки, игра начинается. Смачный, характерный звук удара по мячу запускает механизм воспоминаний. Утомлённый бессонной ночью и гуляющим сознанием Влад сглатывает горькую слюну.

Дождь мог смыть память разума, но память сердца смыть ему не по силам.

Глава вторая. Переживая заново

Стадион у них во дворе был старенький. Обнесённый полуразвалившимся забором из некрашеных досок и порванной металлической сеткой. Но каркас ворот остался, и железный ряд сидений для болельщиков тоже. Зимой стадион жильцы окрестных домов заливали водой, после чего на бугристом льду корячилась довольная малышня, иногда сменяясь хоккеистами из ребят постарше. Летом подростки гоняли в футбол.

Владу и Витьке по тринадцать лет. Влад – капитан одной из команд. Витьку он усадил на лавочку, чтобы грыз яблоко, болтал ногами и улыбался от уха до уха – это у него хорошо получалось. Брата не брали в игру, слабоумным там не место – именно Влад так постановил, никто не спорил.

Тёплый ветер обдувал разгорячённое игрой тело, ворошил взмокшие волосы. Влад выглядел выше и крепче всех игроков, хотя у противников Сашке-капитану и Флору-вратарю уже исполнилось четырнадцать. Соперники сильны, но и в их команде собрались не слабаки: вон, Флор употел мячи отбивать, едва успевал краем футболки утираться во время паса. Влад подмигнул своему Сашке-нападающему и повёл в правый угол. Боковым зрением заметил, что зрителей прибавилось. К «трибуне» протиснулась Тоня с младшей сестрой. Сели рядом с Витькой.

– Га! Лови, петух, яйцо! – завопил свой Сашка и лупанул по мячу.

Флор, гад, упал в песок, поймав мяч, согнулся, выпучил глаза, и перекосившимся от удара ртом радостно улюлюкнул. А ведь Сашка – лучший нападающий, маленький, юркий, меткий – если бы не Флор, накостыляли б соперникам по самые помидоры.

Влад вытер ладонью лоб и отошёл за центральный круг, по пути бросив взгляд на зрителей. Витька лыбился – глупо, как всегда. Вихрастый, лопоухий – пародия на Влада. Хотя после того, как снял очки, стал на человека похож. У него от рождения было косоглазие, только в этом году ушло. А вот мышцы никак не нарастали: задохлик – он и есть задохлик. Тонька к нему привязалась зачем-то, улыбается и кепку поправляет. У неё ведь пятеро младших братьев и сестёр, одна рядом сидит – не с кем возиться, что ли?